Евгений Максимович Примаков Конфиденциально. Ближний Восток на сцене и за кулисами

 

 

«Конфиденциально: Ближний Восток на сцене и за кулисами / Евгений Примаков.»: Центрполиграф; Москва; 2016

ISBN 978-5-227-05792-1

Аннотация

 

Книга Е.М. Примакова, видного ученого и политического деятеля, посвящена характеристике тех основных процессов, которые развивались в Ближневосточном регионе во второй половине XX — начале XXI века, и описанию отдельных исторических эпизодов, которые автору довелось не только наблюдать, но и в некоторых принимать участие.

 

Евгений Примаков

Конфиденциально: Ближний Восток на сцене и за кулисами

 

Моему внуку Евгению Примакову-младшему (Евгению Сандро), вступившему на нелегкий «ближневосточный путь», посвящается эта книга

 

Предисловие

 

Первое издание книги довольно быстро разошлось. Второе, переработанное и значительно дополненное издание выходит под тем же заголовком: «Конфиденциально: Ближний Восток на сцене и за кулисами». Думаю, что обновление старой было предпочтительнее подготовки новой книги, когда первого издания уже нет на полках книжных магазинов, а в арабском мире произошли и на наших глазах происходят важные сдвиги, анализ которых будет неполным без рассмотрения исторических событий в этом регионе начиная со второй половины XX века.

В начале 2011 года волна массовых демонстраций захлестнула Тунис, Египет, Йемен, Ливию, Бахрейн, Сирию. В Тунисе и Египте революционный взрыв привел к смене господствующей верхушки. В Ливии режим был свергнут с прямым участием НАТО. Какие последствия этого произойдут в ближневосточных странах, покажет время. Но одно уже ясно сегодня: «арабская весна» повлияет на развитие арабского мира.

Характерно, что ряд демонстрантов в арабских странах несли портреты Гамаля Абдель Насера. Конечно, было бы наивно предполагать, что эти страны разворачиваются в насеровское прошлое. Однако постколониальный период в Египте, Сирии, Ираке, Алжире, Тунисе, Ливии, где к власти пришли деятели революционно-националистического толка, расположенные к проведению социальных реформ, при всех своих противоречивых проявлениях не может кануть в Лету.

Россия исторически играла большую роль на Ближнем Востоке. Во второй половине XX века отношения с Советским Союзом стали важным фактором развития многих арабских стран. Конечно, были и недооценки или переоценки с нашей стороны тех или иных процессов и явлений в арабском мире. Ближневосточному курсу, очевидно, был придан излишний идеологический акцент, но в целом советская политика на Ближнем Востоке способствовала прогрессу этого региона.

Ближний Восток стал яблоком раздора между СССР и США во время холодной войны. Пожалуй, нигде так не сталкивались интересы двух супердержав. Масла в огонь подливал арабо-израильский конфликт, периодически перераставший в кризисную стадию. В таких условиях повышалось значение отношений Советского Союза не только с арабскими странами, но и с Израилем. В книге раскрываются ранее неизвестные эпизоды советской политики на израильском направлении.

События на Ближнем Востоке и в Северной Африке, начавшиеся в 2011 году, порождают необходимость новых измерений ситуации в регионе и новых к нему подходов. Это неизбежно отразится и на перспективах мирного решения ближневосточного конфликта. События в арабском мире могут затруднить поиски путей урегулирования. Во всяком случае, необходим импульс для активизации попыток решить этот застарелый конфликт, последствия которого, как метастазы при раковой болезни, отравляют международные отношения, в том числе далеко за пределами Ближнего Востока.

Ближним Востоком занимаюсь более полувека как журналист, ученый и политик: корреспондент газеты «Правда», заместитель директора, а через некоторое время директор исследовательских Института мировой экономики и международных отношений Академии наук СССР (ИМЭМО), Института востоковедения Академии наук СССР, руководитель Службы внешней разведки, министр иностранных дел, председатель Правительства Российской Федерации, депутат Государственной думы России, руководитель Центра ситуационного анализа Российской академии наук.

На моих глазах на Ближнем Востоке протекали события, о многих из которых распространились кривотолки. А о некоторых либо не знают, либо забыли. Между тем эти события сыграли большую роль в становлении региона таким, какой он есть сегодня, — разнокалиберный, разномастный, сложный, угрожающе строптивый, подчас наивный и многократно обманутый.

Без выявления особенностей арабского национализма, истинной сути основных фигур на ближневосточном политическом поле, без рассмотрения не только революционных изменений, направленных против колониальных и зависимых режимов во второй половине XX века, но и прокатившейся по арабскому миру весной 2011 года революционной волны уже против «своих» правителей — авторитарных и коррумпированных, без критического анализа политики внешних по отношению к арабскому миру сил и государств, влияния на него конфликта с Израилем можно прийти к ошибочному пониманию того, что представляет собой столь важный для мировой политики и экономики регион сегодня, и, еще хуже, ассоциировать Ближний Восток с исламской угрозой, нависшей над «цивилизованной» частью человечества.

Эта книга не хронологическое изложение событий в арабских странах, не систематическое описание их истории со второй половины XX века. Она посвящена характеристике основных процессов, которые развивались в арабском мире, и описанию отдельных исторических эпизодов, которые мне довелось не только наблюдать, но и в некоторых принимать участие.

Эта книга не могла бы увидеть свет без кропотливой технической работы моего помощника Дмитрия Вячеславовича Шиманского.

 

Глава 1

Насер: феномен арабского революционного национализма

 

В середине XX века рухнула колониальная система. На карте появились новые государства. Ненадолго пережили крах колониальной системы и те режимы, которые существовали ранее в псевдосуверенных ближневосточных государствах, например в Египте.

Между тем и во многих освободившихся от колониальной зависимости странах неустойчивость пришедших к власти руководителей была более чем очевидной — они продолжали сменять друг друга.

Дольше других был у власти Гамаль Абдель Насер. Пожалуй, в Египте четче, чем в других постколониальных арабских странах, проявились черты арабского революционного национализма со всеми его характерными особенностями: безудержным стремлением к ликвидации остаточных военных и экономических позиций колониальных держав, отсутствием генетических привязанностей к исламизму и терроризму, приверженностью идеям социального прогресса мелкобуржуазно-социалистического характера, антикоммунистическим настроем во внутренней политике, прагматизмом во внешней политике, проявившимся в зигзагообразном развитии отношений с США и неоднозначном сотрудничестве с СССР, эмоционально негативным подходом к Израилю, с постоянным ощущением занесенного над головой израильского дамоклова меча.

Мировоззренческий феномен арабского революционного национализма создал целый этап арабской истории. Главным героем этого этапа был Гамаль Абдель Насер.

 

Конец старых режимов: единое в различиях

 

При многих общих чертах арабские страны — разные, и по-разному происходил в них переход власти к постколониальным руководителям.

В Ираке труп зверски убитого премьер-министра Нури Саида часами волокли по багдадским улицам. А офицер восставшей иракской армии отрезал палец трупа и привез его в Египет, думая, что это будет лучшим подарком для Гамаля Абдель Насера. Подполковник Насер, глава «Свободных офицеров», пришедших к власти в Египте в результате свержения короля Фарука, был шокирован таким преподношением. Фарук в 1952 году был выдворен «Свободными офицерами» из Египта и спокойно на своей яхте уплыл в Италию, где провел в развратных пирушках и казино долгие годы вплоть до своей естественной смерти. Иная участь постигла не только Нури Саида, но и молодого иракского короля Фейсала — он был убит восставшими, на которых не произвело никакого впечатления, что король принадлежал к династии Хашимитов, прямых потомков пророка Мухаммеда.

В результате вооруженной борьбы народов Туниса и Алжира колониальные власти покинули эти страны. Монархические режимы были свергнуты в Ливии и Йемене, прозападные правители — в Сирии и Судане. Все это произошло не одномоментно, а растянулось во времени. Но главное в том, что все это произошло и арабский мир в целом обрел суверенитет. Влияние Запада на политику отдельных арабских стран сохранилось, но изменились формы такого влияния, да и его результативность стала весьма неравномерной.

Несмотря на несомненные различия катаклизмов в арабском мире в середине XX века, в них было и нечто общее. Прежде всего, все смены колониальных и полуколониальных режимов произошли в результате того, что сложилась ситуация, при которой прежние правители не могли больше удерживаться у власти. Безусловно, сыграла свою роль внешняя обстановка — изменение соотношения сил в мире после разгрома во Второй мировой войне гитлеровской Германии, фашистской Италии и милитаристской Японии, превращение, наряду с Соединенными Штатами, в сверхдержаву Советского Союза, торжество национально-освободительного движения в Китае и ряде других регионов, повсеместное крушение колониальных методов управления. Но основу для радикальных перемен в ряде арабских стран создали внутренние процессы.

Не выдерживают никакой критики расхожие домыслы, что приход к власти антиколониальных сил был осуществлен при помощи Москвы. В наибольшей степени такие утверждения имели место в связи с крушением монархии и провозглашением республики в Ираке 14 июля 1958 года. Они усиленно распространялись западными средствами массовой информации и рядом неудачливых западных политиков, но дипломаты, находившиеся на месте, как правило, не заблуждались по поводу происхождения и сути событий в Ираке. Английский посол в Багдаде Майкл Райт через десять дней после свержения монархии докладывал в Форин офис, что, подобно ситуации в Египте, где группа офицеров во главе с Насером свергла короля Фарука, переворот в Ираке был вызван растущим недовольством политикой и действиями короля Фейсала и его подручного премьер-министра Нури Саида. Еще в 1954 году другой английский посол в Багдаде, Джон Траутбек, предупреждал Лондон в своей шифротелеграмме о растущем в Ираке «негодовании по поводу коррупции и жадности правящих групп, трудных условиях жизни бедноты, отсутствии возможностей у молодежи для успешной карьеры после получения образования и увеличении год от года идеологического вакуума по причине уменьшения влияния ислама». Английский посол прямо указал на то, что политика Нури Саида и правящей династии, вызывающая такое отторжение, отождествляется с действиями Великобритании.

Американский посол в Багдаде Уильман Галлман, в свою очередь, пришел к выводу, что «переворот не был делом рук Москвы».

Советский Союз, в конце концов, не оставался в стороне ни от событий в Египте, ни от событий в Ираке или Сирии. Он сам или чаще с ним устанавливали связи новые руководители арабских государств уже после революционных переворотов. Но эти руководители приходили к власти не в результате заговоров, организованных Москвой, а из-за полного провала многолетней политики Великобритании и Франции, осуществляемой непосредственно или через продажных, коррумпированных представителей из арабской среды.

 

Главная сила — армия: плюсы и минусы

 

Решающую роль в смене колониальных и полуколониальных режимов в большинстве арабских стран сыграли армии. Это произошло потому, что армия оказалась наиболее организованной силой в условиях, когда не было по-настоящему дееспособных или последовательно оппозиционных партий. Одну из политических сил при королевском режиме в Египте представляла собой партия «Вафд» («Делегация»). Она была большой, влиятельной, и, пожалуй, в этом отношении с ней не сравнима ни одна другая политическая партия, образованная в арабских странах в колониальный период. «Вафд» иногда становилась в оппозицию ко двору, но ее лидеры погрязли в политиканстве, соглашательстве, замкнувшись на интересах крупных землевладельцев и части обуржуазившихся феодалов.

Вначале армия лишь свергала ненавистный режим — она не обладала ни опытом, ни желанием руководить страной. Не случайно, что за некоторое время до выступления в ночь на 23 июля 1952 года офицеры хотели вернуть к власти партию «Вафд». К генеральному секретарю этой партии Фуаду Сираг эд-Дину был направлен полковник Ахмед Анвар, и «Вафд» было сделано предложение силой навязать власть этой партии королю. «Вафд» ответила отказом, не пожелав идти на сотрудничество со «Свободными офицерами». В этом проявилась «осторожность», особенно в условиях, когда начиналась вооруженная борьба в зоне Суэцкого канала. Лидеры «Вафд» не хотели ни смещения Фарука, ни тем более противостояния с Англией.

Таким образом, ответственность за судьбы страны переходила в руки армии. Но что она представляла собой в то время? Во главе восставших против старых властей оказались офицеры из семей разночинцев. Наиболее характерен опять-таки пример Египта. Великобритания еще в 1922 году формально объявила Египет независимым, однако суверенитет был декларирован с оговорками, которые надолго свели его на нет. Англия сохранила за собой право на защиту «имперских путей» на территории Египта — речь шла в первую очередь о Суэцком канале, — а также охрану иностранных интересов.

Положение несколько изменилось в 1936 году, когда Лондон пошел на заключение англо-египетского договора, который смягчил ограничения, но еще не привел к подлинной политической независимости Египта. Прямое английское военное присутствие продолжалось, английский посол, как и прежде, вмешивался во внутреннюю жизнь страны, но в преддверии Второй мировой войны англичане, стремясь высвободить побольше своих солдат для задействования в Европе, предоставили право Египту увеличить армию с 11,5 до 60 тысяч человек. До этого офицерство малочисленной египетской армии традиционно составляли выходцы из богатых египетских семей. Соответствующая статья договора, не только дающая право, но, по сути, обязывающая Египет за короткий срок резко увеличить армию, вынудила короля Фарука рекрутировать в офицерский корпус выходцев из среднего класса. Именно в 1936 году в египетскую военную академию были приняты те выходцы из крестьянских семей со средним достатком, которые впоследствии составили костяк тайной организации «Свободные офицеры».

Не думаю, что такая генетическая однородность сыграла свою роль в том, что режим, установленный в Египте в 1952 году, оказался стабильным, несмотря на столь серьезные потрясения, как англо-франко-израильское нападение в 1956 году, Шестидневная война 1967 года, да и внутренние меры, особенно в экономической области, затрагивавшие интересы крупных иностранных и египетских собственников. Главным фактором, обеспечивавшим несменяемость руководства в Египте в течение долгого срока, была поддержка народными массами лидерства Насера. Это пришло не сразу. Переворот в 1952 году совершила небольшая группа лиц. Но по мере вызревания реформ, укрепления внешнеполитической линии, широко воспринимаемой как патриотичная, даже при допущенных ошибках режим Насера пользовался народной поддержкой.

Египет во многом оказался исключением. Военные перевороты происходили один за другим в Сирии, Ираке, странах Северной Африки. Однако уже после побед антиколониальных или антимонархических сил, просидев многие годы в тюрьме, умер Дждид — лидер победоносного переворота в Сирии 23 февраля 1966 года, свергнувшего правобаасистское руководство. Подобная участь ждала и Зуэйна — премьер-министра созданного после переворота сирийского правительства. Эти люди были, в свою очередь, свергнуты и изолированы другой левобаасистской группой, возглавляемой Хафезом Асадом. В Ираке лидер революции 1958 года Абдель Керим Касем был расстрелян из пулемета в студии багдадского телевидения его бывшими соратниками. Лидер алжирской революции Бен Белла был заключен своими товарищами по антиколониальной борьбе в тюрьму, где провел многие годы.

После смерти Насера в 1970 году перемены пришли и в Египет. Один из его близких сподвижников Анвар Садат, которого, кстати, считали и в Москве лишь промежуточной фигурой, воспользовался дикой беспечностью людей, преданных умершему лидеру, у которых в руках была практически власть в стране, и приказал своей гвардии арестовать всех. Садат на многие годы стал полновластным хозяином Египта. Ему удалось развернуть страну от насеровского внутреннего и внешнего курса — а ведь начинал он вместе с Насером в первом эшелоне «Свободных офицеров». Но и Садата постигла печальная участь — он был убит исламскими экстремистами.

 

Несовместимость с исламистами

 

Большинство переворотов, которые происходили в арабском мире после того, как входящие в него страны стали суверенными, можно объяснить, скорее всего, борьбой за власть. Конечно, существовали и политические различия между теми, кто свергался, и теми, кто власть захватывал. Однако в основном и те и другие исповедовали одну идеологию — национализм. Специфика сменявших друг друга сил в арабских странах на этом не кончается. Дело в том, что национализм был разным. Одни его приверженцы — вне зависимости от того, кто кого свергал, — застревали на этапе чисто националистического мировоззрения, а другие привносили в него социальные моменты, проведение реформ в обществе. Такими были Гамаль Абдель Насер в Египте, Хуари Бумедьен в Алжире, Хафез Асад в Сирии.

Однако, прежде всего, важно отметить, что национализм руководителей всех оттенков, приходивших к власти в арабских странах в постколониальное время, не был идейно заквашен на исламизме.

Ни в одной арабской стране перемены не произошли под религиозными знаменами, несмотря на то что население всех освободившихся от продажных монархий или колониального господства арабских стран традиционно составляли и составляют верующие, подчас рьяно верующие мусульмане. Более того, новые силы, пришедшие к власти, во многих странах вступили в борьбу — не на жизнь, а на смерть — с исламскими организациями и группами, претендовавшими на то, чтобы заполнить вакуум, образовавшийся, по их мнению, после ухода со сцены колониальных или полуколониальных режимов. Причем противостоять исламистам было нелегко. В Египте, например, массовая исламская организация «Братья-мусульмане», существовавшая с 1928 года и выступавшая против английского ига, объединяла во время наивысшего подъема до двух миллионов человек. На первых порах своей деятельности «Свободные офицеры» были вынуждены считаться с популярностью «братства», особенно после того, как убийство его «верховного наставника» Хасана аль-Банны, совершенное по приказу короля в 1949 году, окружило эту организацию ореолом мученичества.

После свержения короля Фарука «Свободные офицеры» запретили все политические партии и организации, кроме «братства». Но после того как было опубликовано заявление «верховного наставника» Худайби с призывом провести всеобщий референдум в стране по вопросу создания исламского государства в Египте, управляемого по шариату, началась решительная борьба «Свободных офицеров» с «братством». В 1954 году два руководителя «братства», организовавшие покушение на Насера, заместитель «верховного наставника» Абдель Кадер Ауда и командир вооруженных террористических групп Ибрагим ат-Таиб, были публично, в присутствии корреспондентов, повешены, а «верховный наставник» Худайби приговорен к пожизненному заключению.

Насера и его единомышленников не остановила ни значительная популярность «Братьев-мусульман», которых, к примеру, в начале 1954 года поддержали взбунтовавшиеся студенты Каирского университета, ни близость к ним генерала Нагиба, формально возглавлявшего тогда Совет революционного командования и занимавшего пост президента Египта. В дальнейшем это стало одним из поводов для отстранения Нагиба.

Можно считать, таким образом, что борьба с исламскими экстремистами не помешала, а, наоборот, способствовала закреплению Гамаля Абдель Насера в качестве не только единоличного главы Египта, но, что особенно важно, и широко признаваемого вождя во всем арабском мире.

Я не согласен с выводом некоторых исследователей этого периода истории Египта, что открытое и острое противоборство с «Братьями-мусульманами» имело своей причиной организованное ими покушение на Насера. Скорее это был повод для полного разрыва, может быть, последней каплей, переполнившей чашу терпения, но к такому финалу неуклонно вела вся логика противоборства после прихода к власти в Египте «Свободных офицеров».

Между периодом, когда демонстрировалось согласие «Свободных офицеров» с «Братьями-мусульманами», а это было после свержения монархии, до полного разрыва между ними прошел лишь год. «Братство» уповало на то, что ему удастся повести за собой широкие слои населения в деревне, где первоначально позиции молодых офицеров были очень слабы. Руководители «братства» решили использовать в своих интересах, что они были единственной легальной организацией. Рассчитывая, что «Свободные офицеры» будут вынуждены с ним считаться, чтобы не остаться полностью изолированными на египетском политическом поле, «братство» пошло ва-банк. Сначала оно потребовало участия в правительстве, а после отклонения этого требования заявило о своей претензии на создание комитета с правом утверждения всех законов, принимаемых в Египте для определения их совместимости с исламом. Так что создателям подобного комитета после исламской революции в Иране не принадлежит пальма первенства. Но в Египте события развернулись по-иному. «Свободные офицеры» под руководством Насера ответили на эти домогательства категорическим отказом и приступили к осуществлению аграрной реформы, что открыло им путь в египетскую деревню.

Насер оставался не просто враждебным, а безжалостным противником «Братьев-мусульман». Это проявилось, например, в его отношении к идеологическому вождю «братства»

Сайеду Кутубу, который неоднократно приговаривался к тюремному заключению. Но когда выяснилось, что он продолжает атаковать насеровский «секуляризм», его светское, а не исламское руководство страной, сравнивая положение в насеровском Египте с джахилией («невежество» — так арабы называют доисламский период в своей истории), он был вновь арестован, приговорен к смертной казни и в 1966 году казнен.

Насера разделяло с исламистами не простое соперничество. Это не было противостоянием двух одномастных сил, борющихся за власть. Дело в том, что Насер сознательно отвергал использование ислама в качестве инструмента управления. При этом он не был одинок в своей несовместимости с теми, кто пытался силой установить исламскую модель государства и общества. В конце 70-х — начале 80-х годов две сирийские группировки «Братьев-мусульман», орудовавшие в городах Халебе и Хаме, объединились для борьбы с режимом Хафеза Асада. Боевики «братства», кстати последователи Сайеда Кутуба, напали на Халебское артиллерийское училище и убили 34 курсанта. Возмездие было незамедлительным. Асад задействовал армейские подразделения, которые уничтожили тысячи исламистов-экстремистов.

Огнем и мечом подавляли сторонников создания исламских государств в Алжире и Тунисе.

Конечно, неправильно представлять революционных националистов, пришедших к власти в ряде арабских стран в результате борьбы с колониальными или продажными монархическими режимами, как людей, отвергающих ислам как религию, исламский фундаментализм как таковой или игнорирующих религиозность широких народных масс. Этого не было и в помине, но они выступали с открытым забралом против исламских экстремистов, против так называемого политического ислама. Один из биографов Насера, анализирующий его идеи, мотивы, которыми он руководствовался в своем однозначном отторжении «Братьев-мусульман» и других однотипных исламских организаций, Ж. Лакотюр, писал, что Насер, сам верующий мусульманин, был уверен, что невозможно управлять современным государством на основе Корана.

Такая уверенность проявилась не только в Египте, но и в Сирии, Ираке, Южном Йемене, Алжире, Тунисе, Ливии.

 

Лозунг «арабского социализма» — что за этим понятием?

 

Силы, пришедшие к власти в целом ряде арабских стран, причем ведущих, в послеколониальный период, объявили о социалистическом выборе. Следует упомянуть, что широкое увлечение социалистическими идеями, особенно в первые десятилетия второй половины XX века, не обошло стороной и исламские организации. Многие мусульманские теологи провозглашали родство первоначального ислама с социализмом, даже проповедовали «исламский социализм», который имел немало приверженцев среди интеллигенции в арабских странах. Но социалистический выбор мелкобуржуазных лидеров в арабском мире — «арабский социализм» не был ни по происхождению своему, ни по сути «исламским социализмом», хотя некоторые внешние черты у этих двух «социализмов» совпадали.

«Арабский социализм» при всех перипетиях борьбы с радикальными исламскими партиями и организациями нес на себе печать ислама и, несомненно, испытывал его влияние. Это имело под собой и объективную основу. Ни один арабский лидер не мог игнорировать традиционную глубокую религиозность населения. Но это не приводило к идентичности «арабского социализма», особенно в интерпретации Насера, алжирского руководства, с так называемым «исламским социализмом». Первый, по сути, ограничивал воздействие ислама сферой духовной жизни, а социально-экономическое развитие общества осуществлялось на светской основе, в то время как «исламский социализм» не только выводил социалистическую идею из ислама, но и предусматривал внедрение этой идеи на базе предписаний Корана во все сферы жизни общества. Характерно, что ни в одной арабской стране, провозгласившей социалистический выбор, не внедрялись исламские модели построения общества, не охватывали ни государственное устройство, ни экономику, ни судебную власть. А это главное.

Часто, не видя этого главного и не углубляясь в историю отношений арабского революционно-националистического руководства с исламскими экстремистами, его подвергали критике и на Востоке, и на Западе за «приверженность к исламистским формам». Такого рода критика с Запада была тесно связана со стремлением показать, что сужается разрыв, если вообще он сохраняется, между революционно-националистическим и исламистским направлениями на арабском политическом поле. Что касается ряда советских идеологических работников, они, находясь в догматических шорах, если не публично, то, во всяком случае, на закрытых совещаниях подчас подчеркивали «несовместимость» провозглашения социалистических принципов с речами, которые начинаются со слов: «Во имя Аллаха, Всемилостивого, Милосердного!» Добавлю, что такие незадачливые идеологи «отлучали» от «истинного социализма» не только мусульман, но и вообще всех, кто не был атеистом. Поэтому в их сознании не совмещалось, например, членство в Итальянской компартии с верой в Бога.

Само провозглашение социалистического выбора рядом арабских стран было тесно связано с несколькими обстоятельствами: во-первых, суть арабского национализма, проявившаяся во второй половине XX века, выразилась в борьбе за национальное освобождение против чужеземного ига, но сам по себе арабский национализм не имел программы национального строительства. Во-вторых, этот изъян стал особенно ощутимым в то время, когда после победы дела национального освобождения от иностранного господства центр тяжести переместился в социально-экономическую область. В-третьих, лозунг строительства социализма был одним из самых распространенных в мире, им руководствовалась в то время большая группа стран, и это не могло не оказывать своего влияния на постколониальный мир, в том числе на арабские государства.

Идеи «арабского социализма» взросли на почве разочарования значительной части арабской интеллигенции в западных рецептах «специфического экономического развития», сохраняющих постколониальные страны в качестве придатков бывших метрополий. Стихийное стремление к равенству и социальной справедливости и в международном, и во внутреннем плане сталкивалось с такими рецептами лоб в лоб.

Однако тот факт, что приверженцы «арабского социализма» рассматривали общество как единую семью, без разделения его на социальные группы, уже по-настоящему отличал его от советского понимания научного социализма и сближал с «исламским социализмом». Преобразования в арабских странах, провозгласивших социалистический выбор, намечались и осуществлялись в интересах такой «единой семьи». На деле, правда, это не мешало проводить ряд мер для улучшения положения беднейших слоев населения, но, как правило, не преподносилось в качестве «перераспределения благ».

Г.А. Насер считал «арабский социализм» несовместимым ни с классовым подходом, ни с диктатурой пролетариата, ни с отрицанием религии. Такую характеристику разделяли и другие арабские лидеры, провозгласившие свой «социалистический выбор», кроме, пожалуй, руководства Южного Йемена, которое достаточно близко подошло к пониманию социализма, господствовавшего в Советском Союзе и других странах, относимых к социалистическому лагерю.

Специфическое понимание социализма проистекало именно из того, что «арабский социализм» рассматривался как категория арабского национализма. Наиболее четко об этом заявил основоположник баасизма Мишель Афляк. «Социализм, — писал он, — это инструмент, приспособленный для наших (арабских. — Е. П.) национальных условий и потребностей. Он не может рассматриваться в качестве основной философии или свода нормативных актов. Это только ветвь древа, именуемого национализмом».

Охватывая социально-экономическую область, «арабский социализм» поставил задачу национализации иностранной собственности. Это вытекало непосредственно из политики. Сам процесс создания государственного сектора начинался как мера, направленная против иностранного влияния, попыток внешних сил сохранить в новой форме свой контроль над освободившимися от колониальной зависимости государствами. В Египте в числе первых шагов «Свободных офицеров» был переход в руки государства иностранной Компании Суэцкого канала. В Ираке — «Ирак петролеум компани» (ИПК).

Один из лозунгов «арабского социализма» — проведение аграрной реформы, что было крайне важно для всех арабских стран, где подавляющее большинство населения было связано с землей и ощущалось ее крайне неравномерное распределение.

 

Насер приглашает в Каир профессора Либермана

 

Некоторые страны, например тот же Египет, пошли дальше и усиливали государственный сектор в экономике за счет национализации уже не только иностранной, но и египетской крупной собственности: была осуществлена национализация банков, страховых компаний, крупных промышленных предприятий; в 1958 году проведена вторая аграрная реформа, резко ограничившая помещичье землевладение. В руках государства оказалось до 80 процентов средств производства в промышленности, вся кредитно-банковская система, весь транспорт. Государство взяло в свои руки внешнюю торговлю. Полностью запретной зоной для иностранного капитала была объявлена вся добывающая промышленность, за исключением нефти. Присутствие иностранного капитала ограничивалось лишь разведкой нефти. В стране существовало несколько смешанных компаний, да и то с преобладанием египетского государственного участия.

Такие масштабы огосударствления экономики были перегибом, связанным также и с влиянием примера социалистических стран. В начале 60-х годов советские руководители поддерживали Насера в его действиях, направленных на масштабное огосударствление экономики. Это находило одобрение, более того, ставилось в заслугу Насеру советскими партийными идеологами, учеными. Есть, однако, основания считать, что прагматизм Насера отводил его в сторону от магистральной линии национализации всего и вся. Он не отказывался от рыночных отношений, уделял немалое внимание развитию малого предпринимательства, особенно в сфере услуг. В СССР это нравилось отнюдь не всем. Даже тогда, когда в СССР уже начался размыв догматических представлений о социализме и в центральном органе ЦК КПСС газете «Правда» были опубликованы статьи харьковского профессора Либермана о значении прибыли предприятий для развития экономики, многие в Москве были недовольны тем, что Насер пригласил Либермана приехать в Египет. Насер беседовал с ним один на один в течение нескольких часов без переводчика на английском языке. Будучи корреспондентом «Правды» в Каире, я встретился с Либерманом, который сказал мне, что Насер очень заинтересованно спрашивал его о возможности совместить с социализмом частную предпринимательскую деятельность. К таким размышлениям Насера все больше и больше подводил его прагматизм, но ни в коей мере не отклонение его мировоззрения в сторону «исламского социализма».

Насер оказал Либерману исключительно теплый прием, пригласил его посетить Александрию, отдохнуть там несколько дней. Во время поездки машину из гаража канцелярии президента, в которой кроме Либермана был переводчик С. Тарасенко — в будущем помощник Э.А. Шеварднадзе, — занесло, и она перевернулась. Никто, к счастью, не пострадал, но Насер настоял на том, чтобы Либермана положили в больницу на обследование, и направил к нему официальное лицо с огромным от себя букетом цветов.

«Социалистический выбор» ряда арабских стран оказался недолговечным, собственно, как и социалистическое строительство в мире, — потерпел крушение тот тип строительства социализма, который господствовал в СССР. К концу XX века «арабский социализм» сохранился, пожалуй, да и то в препарированном виде, только в одной стране — Ливии. Однако провозглашение и шаги по осуществлению «арабского социализма» — это немаловажный этап в истории арабских стран.

 

Генетика «ближневосточного террора»

 

Каково соотношение между арабским национализмом и терроризмом? Это не второстепенный вопрос в определении сущности национализма как мировоззрения тех, кто пришел на смену колониальным или прислуживавшим им властям на Ближнем Востоке.

Нет никаких оснований считать, что «ближневосточный терроризм», ставший широко известным в мире, произошел от арабского национализма или стал его составной частью. Небезынтересен в этом плане пример таких носителей арабского национализма, как египетские «Свободные офицеры». Теоретически терроризм как способ завоевания власти ими не отрицался, особенно против прислужников англичан. На начальной стадии, когда движущей силой борьбы были непримиримость к иностранному гнету, болезненное чувство попранного национального достоинства, среди комитетов, созданных организацией «Свободные офицеры», существовал даже «комитет терроризма». Но уже на этапе подготовки к взятию власти произошел отказ от террора. На практике он был приведен в действие только один раз — при попытке совершить убийство ненавистного армии, погрязшего в коррупции, тесно связанного с колониальными кругами генерала Сирри Амера. Насер в книге «Философия революции» так описывает свои переживания после покушения на Сирри Амера: «Во время бессонной ночи в насквозь прокуренной комнате я задал себе вопрос: может ли судьба страны быть по-настоящему изменена, если мы устраним то или иное лицо, или это гораздо более сложная и глубокая проблема?.. Тогда я ответил себе на этот раз со всей убежденностью: мы должны изменить свой путь… корни идут глубже в почву — проблема куда более серьезная».

Здесь речь идет об индивидуальном терроре, направленном против отдельных деятелей, главным образом против арабов, сотрудничавших с иностранными оккупантами. Но даже такой вид террора не был принят Насером. Это проявилось и на церемонии прощания со свергнутым королем Фаруком, уплывавшим в Италию на своей яхте «Аль-Махрусса». На александрийском причале короля провожали все руководство «Свободных офицеров» и генерал Нагиб, за исключением Гамаля Салема. Насер запретил ему участвовать в прощальной церемонии, так как знал, что тот настаивал на том, чтобы покончить с Фаруком физически.

Во время первой палестинской войны 1948 года Насер имел возможность встретиться в Фелудже после прекращения огня с двумя израильскими офицерами, один из которых, Игал Ал-лон, в будущем стал начальником израильского Генштаба. Насер заинтересованно расспрашивал израильтян о методах и формах их организации и борьбы против англичан. Израильтяне могли бы поделиться с Насером, помимо всего прочего, и опытом своей террористической деятельности. Но этот опыт не был использован египетским лидером, готовившим и осуществившим переворот в 1952 году в Египте. Террор не стал методом борьбы Насера и в дальнейшем.

Характерно и то, что только после ослабления или ухода с политической сцены арабского революционного национализма подняли голову в Египте террористические исламские организации. В конце 70-х годов в Египте появились «Аль-Джихад», «Аль-Гамаа аль-Исламия», «Ат-Такфир валь-Хиджра» и другие, которые взяли курс на свержение светского египетского режима и с этой целью развернули террористическую активность в стране. Их жертвой пал Садат, они подготовили несколько покушений на президента Мубарака, осуществили теракты против египетских министров, иностранных туристов. Эти организации «новой исламской волны», отвергая «слишком умеренные» и «не соответствующие нынешним условиям» идеи даже такой правой организации, как «Братья-мусульмане», установили связи с «Аль-Каидой».

Но вернемся к изначальному этапу «ближневосточного террора». В качестве его родоначальников, очевидно, можно назвать созданную в период Второй мировой войны в Палестине Лехи, возглавляемую Штерном (он был убит в феврале 1942 года британскими полицейскими). Затем к руководству Лехи пришел триумвират, членом которого стал будущий премьер-министр Израиля И. Шамир. В 1943 году Лехи организовала покушение на верховного комиссара Палестины, а через несколько месяцев убийство в Египте бывшего министра колоний Великобритании лорда Мойна. После окончания войны 1948 года Лехи осуществила убийство представителя ООН шведского дипломата Ф. Бернадота, назначенного следить за прекращением огня.

Индивидуальным террором дело не ограничилось. Наряду с Лехи существовала и другая террористическая организация — Эцель, которую в 1944 году возглавил другой будущий премьер-министр Израиля Менахем Бегин. 22 июля 1946 года боевики Эцеля пронесли на кухню отеля «Кинг Дэвид», в одном из крыльев которого располагались английские административные учреждения, два молочных бидона с взрывчаткой. В результате взрыва был убит 91 и ранено 45 человек — англичане, арабы, евреи.

Имея за плечами такую практику террористических действий против англичан, трудно было ожидать, что террор не будет применен с целью вытеснения арабов из Палестины. Английский генерал Джон Баготт Глаб, создатель Арабского легиона в Трансиордании, в своих мемуарах вспоминает о разговоре, который состоялся между английским офицером и офицером из военной организации сионистского движения Хагана. На слова англичанина, что население Израиля (разговор состоялся до его образования) может поделиться поровну между евреями и арабами и это создаст трудности, офицер Хаганы ответил: «Трудности преодолимы — несколько кровопролитий приведут к тому, что мы от них избавимся». Последовавшие события напоминали иллюстрацию к этим словам. В январе 1948 года прогремел взрыв в сквере города Яффа, тогда населенного арабами. Погибло 22 человека, раненых было много больше. Наиболее тяжкое преступление было совершено в ночь на 10 апреля 1948 года. Экстремисты из Лехи и Эцеля устроили бойню в арабской деревне Дейр-Ясин, находившейся в окрестностях Иерусалима, — было убито 254 мирных жителя.

Иногда террористические действия вызывали настолько сильную критику за рубежом, да и в самом Израиле, что открывались уголовные дела против тех, кто совершал убийства арабов. Так было, например, когда в октябре 1956 года, накануне тройственной агрессии против Египта, израильский патруль расстрелял жителей арабской деревни Кафр-Касим, расположенной на территории Израиля, за то, что они «нарушили» неожиданно введенный комендантский час. Суд признал майора Мелинки и лейтенанта Дахана виновными в убийстве 43 жителей Кафр-Касима и приговорил их соответственно к 17 и 15 годам тюремного заключения. Сержант Оффер получил 15 лет тюрьмы за убийство 41 араба. Различные сроки получили и другие участники преступления. В начале 1960 года, то есть через три с небольшим года после совершения преступлений, все его участники уже были на свободе. А судимый отдельно бригадир израильской армии Шадми, который дал приказ «не проявлять сентиментальности», отделался издевательским для памяти погибших штрафом, равным одному центу.

В отношении Египта впервые террористические акты были осуществлены израильской разведкой — так называемое «дело Лавона». Но об этом ниже.

После создания Государства Израиль террор стал широко использоваться палестинскими организациями, базирующимися в соседних арабских странах. Жертвами террора становились не только жители еврейских поселений, образованных на арабских территориях, оккупированных в войну 1967 года, но и мирное население самого Израиля. Многочисленные взрывы, уносящие десятки человеческих жизней, раздавались в людных местах — отелях, магазинах, дискотеках. Обстреливала ракетами израильские населенные пункты в Северной Галилее с территорий Ливана «Хизбалла».

Особенно участились террористические акции, осуществляемые в том числе террористами-самоубийцами, во время второй интифады (восстания), начавшейся после посещения генералом Шароном Храмовой горы, на которой находится одна из мусульманских святынь — мечеть Аль-Акса. Кровавые террористические действия мешали политическому урегулированию и способствовали столь невыгодной палестинцам их изоляции в мире. К тому же такие действия провоцировали масштабные репрессии со стороны израильской армии, в числе жертв которых оказывались мирные палестинцы.

После того как Организация освобождения Палестины (ООП), пройдя трудный путь эволюции (это будет показано в книге), признала резолюции Совета Безопасности ООН и Генеральной Ассамблеи ООН и вступила в переговоры с Израилем, она отказалась от террористических методов борьбы за права палестинского народа. Однако все еще сохраняются организации и группы, которые осуществляют террористические действия в отношении израильского мирного населения. Против таких акций выступало официальное палестинское руководство.

Нечего скрывать: в СССР, а затем и в России многие делили террористов на тех, кто добивается «праведных» целей, и на тех, кто осуществляет террор в целях «неправедных». На многое нам открыла глаза террористическая активность чеченских сепаратистов. Но еще задолго до появления кровавой чеченской раны против террористических методов борьбы палестинцев за свои права, пусть даже справедливые, решительно выступали не только современная Россия, но и Советский Союз. Эта тема всегда — хочу это подчеркнуть, всегда — присутствовала и присутствует во время бесед с руководителями ФАТХа, Народного фронта освобождения Палестины (НФОП), Демократического фронта освобождения Палестины (ДФОП), ХАМАСа, всех других палестинских организаций, с которыми наши представители контактировали постоянно или имели отдельные встречи.

Сошлюсь на такие примеры. В конце 1970 года по заданию Центрального комитета КПСС (тогда указания получали по этой линии) мы вместе с будущим послом в Иордании Ю.С. Грядуновым, в то время он был заведующим сектором Международного отдела ЦК (этот сектор занимался арабскими проблемами), выехали в Бейрут убедить руководство НФОП прекратить угоны самолетов. Были трудные многочасовые переговоры, в которых приняло участие все руководство НФОП. Жорж Хабаш и другие говорили нам, что предпринимают угоны самолетов с целью заставить израильтян в конце концов потребовать от своего правительства найти компромиссные решения с палестинцами. В ответ им было сказано, что террористические действия не только неприемлемы сами по себе, но они и контрпродуктивны, так как сплачивают население вокруг израильского правительства. Не всегда подобные демарши с нашей стороны завершались успехом, но в тот раз он был очевиден: руководители НФОП впоследствии подтвердили, что отказ от угона самолетов произошел под влиянием Советского Союза.

Или другой пример. В качестве директора Службы внешней разведки я по указанию российского руководства вылетел в Триполи, где имел плодотворные беседы с ливийскими руководителями, включая и Муамара Каддафи. Знаю о параллельной работе на этом поле и европейских коллег. В середине — второй половине 90-х годов в Ливии были сровнены с землей «тренировочные лагеря», используемые экстремистскими палестинскими группировками «Фронт освобождения Палестины — генеральное командование», «Исламский джихад». Ливийское руководство порвало с ними отношения и выслало из страны террористическую организацию Абу Нидаля.

В мае 2005 года я сопровождал президента В.В. Путина в его поездке по Ближнему Востоку, во время которой он твердо говорил и палестинским, и израильским руководителям о необходимости полностью отказаться от терактов и от не менее опасных репрессалий за них — тоже против мирного населения.

Террор, задействованный двумя сторонами, вовлеченными в ближневосточный конфликт, имел ряд специфических черт. Во-первых, «ближневосточный терроризм» был по своему характеру политическим, не принимал религиозные формы. Во-вторых, он, как правило, не выходил и не выходит за региональные рамки, а «заграничные» террористические действия предпринимались против представителей другой стороны ближневосточного конфликта, например покушение на израильского посла в Лондоне, организованное группировкой Абу Нидаля, или отстрел видных деятелей ООП в Европе. Немалое место занимали террористические акты против «своих», с политикой которых не соглашались отдельные палестинские террористические группы. Особенно отличалась в этом группа, возглавляемая Сабри аль-Банной, известным под именем Абу Нидаль. Объявив руководителей арафатовского ФАТХа предателями, группа Абу Нидаля приступила к их уничтожению. Зачастую эта группа выполняла прямые указания иракских спецслужб, затем, перебазируясь в Сирию, была связана с сирийскими спецслужбами, в Ливии — с ливийскими. Абу Нидаль, вернувшись в Ирак незадолго до американского вторжения в эту страну, покончил жизнь самоубийством или был убит.

Если говорить о современном международном терроризме, о системе, созданной «Аль-Каидой», то она возникла не из палестинского движения. Религиозно-экстремистский запал «АльКаиды» был умело и в конечном счете бездумно использован США в условиях холодной войны. Возникновение этой террористической организации произошло с помощью и при поддержке ЦРУ для борьбы с Советской армией в Афганистане. Бен Ладену было разрешено рекрутировать в свою организацию единомышленников даже на территории Соединенных Штатов. Его бандитов тайно вооружали. Они получали в свои руки и «стингеры», используемые против советских боевых самолетов и вертолетов.

История зло посмеялась над теми, кто думал, что «АльКаида» останется послушным орудием.

 

Рост антизападных настроений, но расположение к США

 

Вернемся к характерным чертам арабских революционно-националистических режимов. Нужно сказать, что антиимпериалистическое мышление пришло к арабским националистам не сразу и, как правило, вначале произрастало из уязвленного национального самолюбия. Заостренное чувство национального достоинства, даже гипертрофированное национальное самолюбие, свойственное не только арабским, но и другим восточным лидерам, зачастую не принимается во внимание политиками, которые в результате проходят мимо реальных возможностей решения стоящих перед ними задач, в том числе урегулирования разного рода конфликтных ситуаций.

Неприятие национального унижения от иностранных представителей распространялось даже на короля, который впоследствии был свергнут мелкобуржуазными революционерами. Разделяя чувства народа, который отнюдь не боготворил Фарука, но, какой бы тот ни был, все-таки относился к нему как к главе Египта, Насер и его сотоварищи-офицеры были вне себя, узнав, что посол Англии лорд Лэмпсон 4 февраля 1942 года прибыл во дворец Абдин и потребовал сменить премьер-министра на более проанглийского. По стране поползли слухи, что посол обращался к королю не со словами «ваше величество», а просто «мой мальчик». Напомню, что все это происходило через двадцать лет после объявления независимости Египта. «Мне стыдно, — писал Насер в те дни в письме своему другу, — что армия не среагировала на эту выходку». Эти слова принадлежали человеку, безусловно понимавшему бесперспективность вооруженного столкновения с английскими силами, базировавшимися в зоне Суэцкого канала, да и вообще с Великобританией, которая по своим военным возможностям была несопоставима с Египтом. Но оскорбленное чувство патриотизма брало верх над всем остальным.

Это проявилось и в последующем. Насер вспоминал об эпизоде, когда в феврале 1955 года в английском посольстве в Каире состоялась его первая и единственная встреча с тогдашним английским министром иностранных дел Антони Иденом. Тот выслушал негативную оценку Багдадского пакта молодым египетским президентом. Но, дав понять, что имеет дело с человеком, не разбирающимся в мировой политике, Иден оставил в стороне тему, поднятую Насером, и стал нарочито спрашивать его о Коране, об арабской литературе. Насер увидел в этом высокомерие английских руководителей по отношению к новому Египту.

Не менее примечательна реакция Насера на оскорбительную пренебрежительность к египтянам, высказанную американцами. На одном из обедов в 1955 году посол США Байроуд пожаловался президенту, что египтяне, приняв американца за шпиона, избили его в зоне Суэцкого канала.

«Мне жаль, — выпалил в запальчивости Байроуд, — я-то думал, что нахожусь в цивилизованной стране».

Насер встал и ушел с обеда. Его не вернули извинения бестактного американского дипломата.

Антиимпериализм мелкобуржуазных революционеров складывался вначале под воздействием эмоций. Но все-таки брала верх политика, и решения ими принимались в основном после сопоставлений, изучения целого ряда возможных альтернатив. В таких условиях в их действиях превалировал скорее не антиимпериализм, а прагматизм. Так, после прихода к власти в Египте, Сирии, Ираке они далеко не сразу заостряли свою политику даже против бывших метрополий или западноевропейских государств, господствовавших в формально независимых арабских странах. За два дня до переворота по указанию Насера была предупреждена Великобритания. Через одного из «Свободных офицеров» — Али Сабри — был также поставлен в известность помощник военного атташе США Дэвид Эванс, который отреагировал однозначно: «Если вы не коммунисты — давайте действуйте». Как сказал Эванс, Соединенные Штаты стремятся к альянсу с Ближним Востоком для того, чтобы не допустить проникновения в этот район Советского Союза и остановить рост местных коммунистических партий.

Думаю, что представителям США, и особенно Великобритании, не сообщалось, до каких пределов дойдут «Свободные офицеры», тем более когда начнутся их действия. Возможно, у Англии даже возникло предположение, что речь идет лишь о нажиме на королевский режим с целью заставить его потесниться, подвинуться в сторону демократизации общества. Однако Майлс Коплэнд, резидент ЦРУ в Каире, заявил, что американцы не только знали все по поводу подготовки переворота, но якобы Насер консультировался по этому вопросу с ними и получил зеленую улицу. А другой представитель ЦРУ, Кермет «Ким» Рузвельт — внук президента США Теодора Рузвельта, — контактировал с офицерами сразу после их прихода к власти.

Так или иначе, но сам факт таких контактов показывает, что «Свободные офицеры» не хотели обострять отношения с Великобританией и тем более Вашингтоном. А американский ответ, полученный через Али Сабри, вообще вдохновлял и создавал надежду на установление тесных отношений молодых офицеров с Соединенными Штатами.

О нежелании обострять отношения с Лондоном свидетельствует и тот факт, что свержение короля Фарука в 1952 году не означало еще конца монархии. «Свободные офицеры», заставив Фарука отречься, согласились на то, чтобы престол перешел к его сыну принцу Ахмеду Фуаду, которому не было еще и одного года. Согласились они и на то, чтобы во главе не только регентского совета, но и правительства встали родственники свергнутого короля. Лишь в июне 1953 года, то есть почти через год после переворота, Египет был объявлен республикой.

Насер и на практике повел дело к серии компромиссов с Великобританией: 12 февраля 1953 года с ней было подписано соглашение, предусматривающее вывод не только английских, но и египетских войск из Судана. Несмотря на то что в этой стране было достаточно сильное движение за объединение с Египтом и такие настроения были широко распространены в самом Египте, Каир первым признал независимость Судана, фактически отказавшись от антианглийских действий на суданском направлении. Сразу же после переворота Насер и его окружение начали переговоры с правительством Великобритании с целью получить согласие на вывод английских войск из зоны Суэцкого канала. Молодые офицеры сделали ставку на мирные политические договоренности с Лондоном о прекращении 74-летней британской оккупации Египта и добились успеха. Договор о полном выводе английских войск из Египта был подписан в Каире в октябре 1954 года.

В это время в руководстве «Свободных офицеров» взяла верх идея о сотрудничестве с Соединенными Штатами. Эта идея порой ложилась на благодатную почву — США пытались потеснить ослабленную Англию с Ближнего Востока и рассчитывали, что им удастся использовать новый режим в Египте в своих интересах. Вместе с тем Соединенные Штаты не рассматривались в арабском мире как колониальная держава и с ними, в противовес Великобритании и Франции, связывались большие надежды.

В мае 1953 года Государственный секретарь США Дж. Ф. Даллес прибыл в Каир. Одновременно американская дипломатия обещала посредническую миссию по эвакуации английской базы из зоны Суэцкого канала. Американский патронат был принят с благодарностью «Свободными офицерами», добивающимися окончательного прекращения английского военного присутствия в Египте. Начала осуществляться программа американской помощи Египту в размере 50 миллионов долларов. Происходило настоящее паломничество в Каир американских должностных лиц, политических деятелей, бизнесменов.

Многие, в том числе и в Каире, понимали, что Дж. Ф. Даллес, по словам известного египетского публициста Хейкала, с «религиозным пылом» стремился окружить СССР военными и политическими союзами. Следует сказать, что в интересах конфронтации с СССР американцы после визита Даллеса в Каир выдвинули, как они считали, более привлекательный для Египта и других арабских стран проект создания военного блока из одних только мусульманских государств — арабских, Турции и Пакистана. Сам факт поездки в США в конце 1953 года египетской военной делегации, возглавляемой Али Сабри, не дает оснований считать, что этот план был, как говорится, с колес отвергнут египтянами. Но для себя они жестко связали свою позицию с возможностью закупить американское вооружение. Али Сабри встретился с руководителем пентагоновской программы военной помощи за рубежом генералом Олмстедом, который предпочел вести абстрактные разговоры опять-таки о полезности исламского пакта. Внимание египетской делегации, не без причины, насторожило его откровенное определение цели пакта: «…он может оказать серьезное влияние на мусульман СССР и Китая». Генерал договорился до того, что нужно в этих странах из мусульман «создавать пятую колонну». Египтяне от встречи, естественно, ждали другого.

 

 

Глава 2

Неудавшийся шанс снять арабо-израильскую напряженность

 

Вопреки широко распространенному мнению, приход к власти революционно-националистических режимов в арабском мире сам по себе не привел к обострению арабо-израильского конфликта. За кулисами первой палестинской войны, последовавшей за созданием Государства Израиль, стоял Лондон, который стремился сохранить свое монопольное господство над Ближним Востоком. Вооруженное палестинское сопротивление тогда еще практически не существовало, а арабские страны, которые были, по сути, «клиентами» Англии, войну проиграли.

 

Как все начиналось

 

Естественно, поражение в войне сыграло немалую роль в формировании мировоззрения патриотично настроенных офицеров, многие из которых впоследствии пришли к власти. Но их гнев был направлен в большей степени даже не в сторону Израиля, выигравшего эту войну, а коррумпированных, связанных с колониальными державами арабских режимов, ее проигравших.

У Насера, как и у других арабских офицеров, вполне понятно, не было ничего общего с большевиками, которые призывали даже ценой поражения в Первой мировой войне «перевести стрелки часов» на гражданскую войну в России. Но, встретившись в Фелудже после прекращения огня с двумя израильскими офицерами — Игалом Аллоном и Мордехаем Коэном, о чем я уже писал, он расспрашивал их об организации и методах успешной борьбы израильтян с английскими властями.

О тогдашних настроениях Насера и его окружения свидетельствовало и продолжение этого эпизода. После перемирия Коэн был включен в состав египетско-израильской смешанной комиссии. Узнав от египетских участников, что у Насера родился сын, он поздравил его и послал ему подарок. В ответ Насер не только послал ему коробку конфет из известного в Каире кафе «Гропи», но и пригласил Коэна посетить Каир и встретиться с ним. Коэн запросил разрешение на поездку у министра иностранных дел Израиля и получил категорический отказ.

После прихода к власти в Египте «Свободных офицеров» ими были предприняты меры к тому, чтобы египетско-израильская граница оставалась спокойной. Новое египетское руководство не было заинтересовано в росте напряженности с Израилем. Циркулировали недалекие от действительности слухи, что египетские спецслужбы, получавшие информацию о готовящихся рейдах палестинцев через границу Египта, арестовывали федаинов (самопожертвователей). В 1954 году в египетскую тюрьму попал Ясир Арафат, тогда еще малоизвестный палестинский боец.

Палестинское руководство, представленное в то время Высшим арабским комитетом во главе с муфтием Иерусалима, ориентировалось на стихийные палестинские рейды через границу с Иорданией. В них участвовали в основном палестинские беженцы, собранные в лагеря на территории Иордании. Израиль отвечал на каждый рейд репрессиями. Созданное специальное «подразделение 101» под командованием майора Ариэля Шарона отличалось при этом особой жестокостью. Это подтвердила и операция израильской армии в октябре 1953 года после убийства в пограничном кибуце израильской семьи. На встрече смешанной комиссии иорданцы осудили этот акт и обещали найти виновных, но это не остановило широкой операции «подразделения 101» — в арабской деревне Кибия были убиты десятки мирных жителей, взорваны дома. Совет Безопасности ООН осудил израильские действия. Пытаясь отвести критику от армии, Бен-Гурион сделал заявление, что вину за акцию несут «разозленные землевладельцы».

Но на египетско-израильской границе все было тихо. Это происходило в условиях, когда новые египетские руководители были погружены во внутриполитические и внутриэкономические заботы — укрепление своей власти, ликвидацию сопротивления «Братьев-мусульман», проведение аграрной реформы и, конечно, обеспечение эвакуации английских войск из зоны Суэцкого канала. Арабо-израильский конфликт не входил в этот перечень, он оттеснялся на второй, а возможно, и третий план. Разве не свидетельствует об этом тот факт, что новые египетские руководители — армейские офицеры — пошли на сокращение военных бюджетов страны в 1953, 1954 и 1955 годах? Высвобождаемые средства были использованы для поддержки малых и средних крестьянских хозяйств.

Именно в это время были установлены секретные контакты с целью продвинуться к договоренностям с Израилем. «Насер никогда не закрывал двери для мира. Он держал их широко открытыми», — пишет в мемуарах, выпущенных уже после смерти египетского лидера, один из его соратников, «красный майор» Халид Мохиэддин. И это было именно так. Вначале Насер установил связь с Израильским комитетом мира, созданным в Париже. Получив позитивную реакцию из Тель-Авива, он решил перевести этот контакт на постоянную основу, назначив для его осуществления Абдель Рахмана Сабика — атташе египетского посольства во Франции. Известно, что английский государственный министр по иностранным делам Антони Наттинг, побывав в Каире, а затем приехав в Тель-Авив, сказал премьер-министру Израиля Давиду Бен-Гуриону, что он привез ему «хорошую новость: Насер углубился в проблему поднятия уровня жизни египетского народа и ставит эту проблему выше подготовки войны с Израилем». Бен-Гурион посмотрел на Наттинга и спросил: «Вы считаете это хорошей новостью?»

За этим вопросом Бен-Гуриона стояла его озабоченность, что новые акценты в египетской политике могут еще в большей степени расположить к «Свободным офицерам» Соединенные Штаты, которые уже и без этого показывали свое стремление поддержать египетское руководство.

Контакты, установленные Египтом и Израилем, пробуксовывали. Бен-Гурион требовал встречу на высшем уровне — Насер от этого уходил. Повредили и бесконечные утечки.

 

Секретные контакты Насера с Моше Шаретом

 

Разговор Наттинга с Бен-Гурионом состоялся незадолго до того, как премьер-министром Израиля стал Моше Шарет (Бен-Гурион сначала ушел в пятимесячный отпуск, сказав коллегам, что это вызвано «необходимостью перезарядить умственные батареи», а затем — в декабре 1953 года — в отставку). Шарет отличался от своего предшественника. Он не имел такой поддержки в Израиле, как Бен-Гурион, но и не был таким, как тот, ястребом. Шарет делал ставку на «вживаемость» Израиля в Ближневосточный регион. Он говорил по-арабски, слыл знатоком арабской культуры. В арабском мире Шарета считали, пожалуй, наиболее реалистически мыслящим израильским деятелем. Судя по ряду высказываний самого Насера и его собеседников, президент Египта был лично расположен к Шарету.

Началась переписка Насера с Шаретом. Послания были сухими, но корректными. Характерно, что послания не подписывались, но каждый из адресатов знал, от кого он их получает. Шарет хотел, чтобы Насер снял блокаду с прохождения израильских судов через Суэцкий канал и залив Акаба. Насер сосредоточился, что весьма показательно, на проблеме палестинских беженцев. При этом он не исключал компромисса по поводу числа беженцев, которые должны быть репатриированы.

Серьезность такого обмена подтверждается, как мне кажется, тремя обстоятельствами. Во-первых, с этими контактами были связаны США — в их интересах было, как уже говорилось, поставить под свой контроль новое египетское руководство. В организации контактов приняли участие Государственный департамент и ЦРУ. Прямые встречи египтян с израильтянами после прихода к власти Шарета происходили в Вашингтоне. Израильскую сторону представлял будущий президент Израиля Хаим Герцог и дипломат Гидеон Рафаэль. Египетскую сторону — полковник Абдель Хамид Галеб. Во-вторых, в период переговоров вообще не было серьезных инцидентов на границе — Насер сдерживал федаинов, а Шарет не осуществлял так называемые акции возмездия. В-третьих, испортились отношения Насера с муфтием Иерусалима Мухаммедом Ахмедом Хусейни — руководителем Высшего арабского комитета, который, будучи настроен крайне жестко в отношении Израиля, не скрывал своего негативного отношения к контактам, о которых он прослышал, между Каиром и Тель-Авивом. Были основания считать, что муфтий в это время начал взаимодействовать с «Братьями-мусульманами», чтобы создать серьезную оппозицию Насеру в Египте.

Предпринимались попытки целого ряда посредников организовать личную встречу Насера и Шарета. Это намеревался сделать посол Индии в Каире историк К.М. Паникар, известный связями с Джавахарлалом Неру. Паникар вел переговоры о подготовке такой встречи до весны 1955 года, до рейда израильской армии в Газу. Ставший впоследствии премьер-министром Мальты Д. Минтофф тоже пытался быть посредником между Насером и Шаретом, но тоже потерпел неудачу.

Еще одна посредническая миссия была связана с именем Иры Хиршмана, эмиссара Рузвельта, который во время Второй мировой войны вел переговоры о выкупе тысяч евреев из нацистских лагерей. Встретившись с Насером, этот тесно связанный с сионистскими кругами человек, которого трудно заподозрить в симпатиях к «Свободным офицерам», позже написал, что руководитель нового египетского режима произвел на него очень большое впечатление своей конструктивностью. После беседы с Насером в тот же день Хиршман вылетел в Тель-Авив, где вместе с Шаретом на встрече присутствовал Бен-Гурион. В ответ на предложение Хиршмана о контактах Насера с израильскими руководителями Бен-Гурион, вмешавшись в беседу, сказал: «Насеру осталось недолго сидеть в седле».

К этому времени никто уже не сомневался в том, кто в Израиле дирижирует оркестром. Перед уходом из правительства Бен-Гурион успел поставить на пост министра обороны Лавона, а начальником Генерального штаба назначил Моше Даяна. Действуя через них, он, находясь в своем кибуце Зде-Бокер в пустыне Негев, продолжал, по сути, руководить страной. В то время в Израиле говорили, что Шарет каждое утро трясущимися руками раскрывает газеты в ожидании каких-либо «ночных художеств» Даяна и Лавона. Может быть, такое представление о Шарете преувеличивает его полную отстраненность от антиарабских акций, но многие исследователи пишут, что эти два израильских военачальника, кстати тихо ненавидевшие друг друга, совместно и бесконтрольно определяли программы антиарабских действий и даже не снабжали премьер-министра военно-стратегической информацией.

А тревоги были не напрасны. 15 мая о готовящейся израильской атаке против Египта сообщила лондонская «Таймс». 7 июня такую же информацию опубликовал Сульцбергер в газете «Нью-Йорк таймс». 12 июня Соединенные Штаты сделали официальное заявление, в котором содержалась угроза прекратить всякую военную помощь стране, отказавшейся от соглашений о перемирии на Ближнем Востоке, заключенных после первой арабо-израильской войны. Возможно, это заявление охладило страсти израильских ястребов.

 

Контрудар: спецоперация «Сусанна»

 

Именно в этот период 30 июня 1954 года началась операция израильских спецслужб в Египте под кодовым названием «Сусанна», после срыва которой возник скандал — так называемое «дело Лавона». Это был, пожалуй, самый крупный политический скандал в истории Израиля.

Шпионской сети, созданной в Египте израильским разведчиком Абрахамом Дара, обосновавшимся в Египте под фамилией Джон Дарлинг — представителя английской электронной компании, было дано задание взорвать бомбы в американских и английских учреждениях, расположенных в Каире и Александрии. Цель операции заключалась в том, чтобы вызвать напряженность в отношениях между Египтом, с одной стороны, Соединенными Штатами и Великобританией — с другой. Проводило операцию «подразделение 131» (ведающее делами диверсий) военной разведки Израиля АМАН.

Эта напряженность, как рассчитывали позже организаторы операции, могла быть использована «суэцким лобби» в английском парламенте для того, чтобы сорвать с одной стороны уже намеченное подписание соглашения об эвакуации английской базы в Египте и с другой — помощи тем произраильским кругам в Соединенных Штатах, которые боролись против тенденции на заигрывание Вашингтона с новым египетским режимом. Были произведены взрывы в американских информационных центрах в Каире и Александрии. При попытке внести бомбу в каирский кинотеатр в декабре 1954 года были арестованы два израильских агента. После их признания были схвачены и другие члены шпионской сети. Начался процесс, во время которого обвинение доказало, что провокация направлялась и осуществлялась Тель-Авивом. Двое были приговорены к смерти, один покончил жизнь самоубийством в камере, а остальные были обменены после Шестидневной войны на египетских военнопленных.

В Израиле объявили весь процесс «инсценированным», но тем не менее в 1955 году в результате провала и разоблачения операции израильской разведки министр обороны Лавон подал в отставку. Его сделали козлом отпущения, приписав ему единоличное решение об организации антиамериканских акций в Каире. Лавон отрицал этот факт, но, не имея тогда возможности доказать фальсификацию своей подписи под документом, ушел в отставку, уступив пост министра обороны Бен-Гуриону. Возвращение на этот ключевой пост в правительстве через некоторое время предопределило переход к Бен-Гуриону и кресла премьер-министра, сначала фактически, а затем и официально.

«Дело Лавона» поставило в центр дискуссии, которая велась на всех уровнях несколько лет в Израиле, многочисленные вопросы: кто отдал приказ? Кто несет ответственность за операцию? Лжет ли директор военной разведки, когда утверждает, что получил соответствующее распоряжение от министра обороны во время разговора с ним в середине июля с глазу на глаз, без свидетелей? Лжет ли министр обороны, когда утверждает, что такого разговора не было? Были ли фальсифицированы задним числом соответствующие документы? Участвовал ли в этой фальсификации лично Моше Даян, который почему-то вызвал к себе одного из главных свидетелей до его официального допроса и имел с ним конфиденциальную беседу? И так далее и тому подобное. Но во время этих публичных дискуссий внимание отводилось от главного — от провокационных целей операции.

Определенность выбора, сделанного израильским руководством, была подтверждена событиями, которые не заставили себя ждать. Вернувшись в правительство, Бен-Гурион с помощью Даяна стал готовить операцию против египетского армейского подразделения в Газе, которая по соглашению о перемирии 1949 года была отдана под административный контроль Египта. Ровно через неделю после возвращения Бен-Гуриона из кибуца в пустыне Негев массированная атака на Газу была осуществлена. Штаб египетского подразделения был разрушен, убито 38 и ранено 30 египетских солдат и офицеров. Шарет, убедившись, что не в состоянии оказывать реальное воздействие на ход событий, ушел в отставку.

Операцию в Газе некоторые авторы, описывающие этот период развития ближневосточного конфликта, справедливо называют открытым объявлением войны Насеру и его направлению национализма. Это, естественно, было понято и самим Насером.

И все-таки неправильно было бы представлять новое египетское руководство в качестве однозначно ориентирующегося, вплоть до операции в Газе, на замирение с Израилем. Даже взяв курс на снятие напряженности с Тель-Авивом, Насер ужесточил блокаду Тианского пролива, заперев таким образом залив Акаба, где находится израильский порт Эйлат. Однако это делалось в условиях, когда он убеждался, что линия Шарета не находила поддержки в самом Израиле. Те, кто выступал за мир с арабами, стремился отойти от воинственной линии расширения территории Израиля за счет соседних арабских стран, оставались в меньшинстве. В то же время Насер не хотел идти на сепаратное соглашение с Израилем, особенно в условиях своего становления в качестве общеарабского лидера. Но вступить на путь, ведущий к урегулированию, он стремился.

Нельзя отрицать, что изоляция Шарета и широкая поддержка ястребов в Израиле — Бен-Гуриона, Моше Даяна, Лавона и других — была во многом предопределена угрозами ликвидировать Государство Израиль. Вслух об этом говорил бывший лидер Организации освобождения Палестины Ахмед Шукейри. В 60-х годах бездумно и, как выяснилось, во вред себе использовали этот лозунг Арафат и его окружение. Однако уже в марте 1977 года на сессии Национального совета Палестины в Каире было принято официальное решение о цели борьбы — создании палестинского государства не вместо Израиля, а фактически наряду с ним, на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа. А из моих встреч с Арафатом я узнал о такой идее за шесть лет до этого решения. Но об этом далее.

Экстремистские призывы нанесли большой ущерб арабам. Но смею утверждать, что и руководители «прифронтовых» арабских государств цели уничтожения Израиля перед собой не ставили даже во время войны в 1973 году, начатой Египтом и Сирией. Я мог сделать этот вывод из ряда откровенных бесед с Анваром Садатом, Хафезом Асадом, королем Хусейном.

 

 

Глава 3

Неизбежность конфронтации с Западом

 

Разногласия между Великобританией и Францией, с одной стороны, и Соединенными Штатами — с другой, по поводу Ближнего Востока существовали. Это были не антагонистические противоречия, а именно разногласия. Традиционные колониальные державы к этому времени уже начинали понимать, что ни старыми методами, ни противодействуя американской экспансии они не смогут вернуть свои позиции. Париж, возможно, пришел к такому выводу несколько позже, чем Лондон, пытаясь силой сохранить свое господство над Северной Африкой.

Но при всех разногласиях общая политическая линия США, Великобритании и Франции в отношении арабского мира образовывалась на базе стремления втянуть суверенные арабские государства в военные блоки, руководимые Западом. Это стремление подогревалось опасением, что ряд независимых арабских стран примкнет к советскому лагерю. Набирала силу холодная война…

 

Раздражитель: военные блоки

 

Вашингтон упорно хотел втянуть Египет в военный блок, намеренно затягивая вопрос о сделке по продаже оружия. Не вышло с «исламским союзом», тогда США выступили инициаторами двустороннего турецко-пакистанского блока, рассчитывая превратить его в «ось» широкого военного союза с обязательным участием в нем арабских государств. Но насеровский Египет оставался в стороне. Его не расположил к военному союзу отказ США от первоначального стремления подключить к нему и Израиль.

24 февраля 1955 года Вашингтону и Лондону удалось оформить турецко-иракский военный союз, получивший название Багдадского пакта (впоследствии СЕНТО). К нему официально присоединилась Великобритания, а затем Пакистан и Иран. США формально оставались за пределами СЕНТО.

Египет выступил против Багдадского пакта. Главным мотивом резко отрицательного отношения к Багдадскому пакту была уже не неудача с закупкой американского современного оружия. В Каире не могли не видеть, что, вступив в пакт, Ирак обрел военную помощь со стороны США. Но Ирак, находившийся в то время под руководством проанглийских короля Фейсала и премьер-министра Нури Саида, не мог стать и не стал примером для насеровского Египта. А прямая оппозиция к Багдадскому пакту возникла по той причине, что с его помощью Египет попытались изолировать от других арабских стран.

После свержения в Сирии проамериканского режима Шишекли и формирования правительства во главе с лидером Национальной партии Сабри Асали особой заботой Вашингтона стало не допустить создания египетско-сирийского противовеса Багдадскому пакту. 26 февраля 1955 года посол США в Дамаске вручил сирийскому правительству памятную записку, в которой было предложено Сирии отказаться от подписания оборонительного союза с Египтом. Когда Сирия отвергла эту рекомендацию, началась кампания давления на эту страну, которая проявилась в резком обострении отношений с Сирией Турции и Ирака, атаках Израиля, наконец, убийстве патриотично настроенного помощника начальника Генерального штаба сирийской армии Аднана Малики. Вашингтон предпочел действовать в тот период чужими руками.

Так было и тогда, когда Антони Иден, перед назначением премьер-министром в апреле 1955 года, предложил Насеру «пряник»: направил ему секретное послание, в котором в обмен на прекращение насеровской кампании против Багдадского пакта обещал не принимать в него ни одну арабскую страну, кроме уже вступившего в пакт Ирака. Это послание свидетельствовало, насколько действенной становилась египетская пропаганда, особенно когда из Каира начала вещать радиостанция «Голос арабов», которую слушал весь арабский мир. 20 октября 1955 года оборонительный египетско-сирийский союз был подписан.

По-видимому, для американцев было неожиданным, что к союзу присоединилась и Саудовская Аравия. Дело в том, что саудовская династия была в традиционной вражде с династией Хашимитов в Ираке. Немалое значение, очевидно, имел и тот факт, что именно в этот момент обострились отношения Саудовской Аравии не только с Ираком, но и с английским ставленником султаном Маската, который заявил свои претензии на оазис Бурайми. Султана открыто поддержала Англия.

Процесс не ограничился созданием тройственного оборонительного союза. В середине 50-х годов стало ясно, что Египет становится по разные стороны баррикады не только с Великобританией, но и с Францией. В своем выступлении в апреле 1955 года на Бандунгской конференции 29 афро-азиатских государств, которая сыграла немалую роль в становлении его антиколониального мировоззрения, Насер сказал: «Почему мы должны считать естественным, что страны Северной Африки, которые в течение веков были независимыми и являлись центрами науки и древней цивилизации, низведены до уровня окраинных районов, лишенных свободы и независимости?»

Началась поддержка Египтом алжирских повстанцев. В то время она выражалась в изменении отношения к лидерам алжирского национально-освободительного движения, находившимся в Каире, — раньше они были «под колпаком» египетских спецслужб, и им на территории Египта не разрешалась никакая антифранцузская деятельность. Теперь положение изменилось. Алжирским повстанцам тайно оказывалась финансовая помощь. Очевидной стала пропагандистская поддержка Египтом национально-освободительного движения в Алжире, особенно с использованием радиостанции «Голос арабов».

Но Насер и его окружение все еще продолжали строить свою политику в расчете на то, что позиция Вашингтона резко отличается от позиции Великобритании и Франции в отношении арабских стран.

 

Критерий: кто даст оружие и поможет построить плотину

 

Главным для Насера на том этапе было стремление решить две проблемы: закупить оружие и получить помощь в строительстве Высотной Асуанской плотины (по-арабски Ас-Садд аль-Аали). Обе эти проблемы расценивались Каиром как жизненно важные. Первая возникла во многом из начавшейся активной конфронтации с Израилем. Что касается строительства Асуанской плотины, то с ее возведением «Свободные офицеры» связывали решение не только экономических задач, хотя они были чрезвычайно важны, — прекращение губительных разливов Нила, увеличение на одну треть культивируемой сельскохозяйственной территории. С Асуанской плотиной тесно связывалась и проблема укрепления новой власти, которая на тот период еще не была полностью стабильной. И по этим двум жизненно важным для Египта проблемам — закупке оружия и строительству Асуанской плотины — Соединенные Штаты сказали «нет». Причем отказали, сначала обнадежив.

В конце концов Насер и его окружение поняли, что тягучие переговоры пробуксовывают, так как США явно ведут дело к затяжке решения о поставках оружия. Вашингтон стремился приручить Египет и с этой целью сохранять его ослабленным.

Только после того как Запад захлопнул перед Египтом все двери — хочу это подчеркнуть, — он обратился к Советскому Союзу сначала с просьбой о продаже оружия, а затем о сотрудничестве в строительстве Асуанской плотины. Мне могут возразить, что еще в мае 1955 года, возвратившись из Бандунга, Насер дал команду вступить по этому вопросу в контакт с военным атташе советского посольства в Каире, — возможно, он хотел проверить дееспособность тех рекомендаций, которые ему дал в Бандунге министр иностранных дел Китайской Народной Республики Чжоу Энлай. Но в то время египетское руководство еще ориентировалось на получение вооружения из США. Еще не наступило полное разочарование в американской политике. И не случайно Насер решил сообщить послу США в Каире Генри Байроуду о своем контакте с советским посольством. Может быть, не без причины американский посол сказал резиденту ЦРУ Коплэнду, что Насер блефует. Насер все еще надеялся, а Вашингтон продолжал выжидать.

Военный атташе в советском посольстве в Каире Леонид Дмитриевич Немченко, уйдя в отставку, работал в ИМЭМО. В бытность мою первым заместителем директора этого института (директором я стал позже) мы много раз встречались с ним и, естественно, говорили о том периоде, когда он был основной фигурой в переговорах по закупке Египтом советского оружия через Чехословакию. Немченко нисколько не сомневался, что первый выход на него с просьбой прозондировать почву о возможности сделки был скорее методом давления на американцев. Но дело было очень серьезным, и Москва, особенно после беседы в Каире Насера с главным редактором газеты «Правда» Шепиловым, решила в любом случае дать согласие. Может быть, в то время в Москве уже больше, чем в Каире, сомневались в готовности США, связанных многочисленными обязательствами со своими западноевропейскими союзниками и Израилем, представить «непонятному» для них Насеру современное вооружение. Как предполагали в Москве, так и получилось.

В сентябре 1955 года Насер объявил во всеуслышание не о контактах, а о состоявшейся договоренности с Советским Союзом и Чехословакией по поставкам вооружений египетской армии. Больше он попросту ждать не мог, так как Израиль заявил о стремлении силой открыть для судоходства залив Акаба. С целью уговорить Насера отказаться от договоренности с СССР в Каир прибыл личный друг президента Эйзенхауэра Роберт Андерсон. Для пущей убедительности своей миссии, а возможно, желая и на деле снять напряженность со стороны Израиля, он совершил «челночную миссию». Его возвращение из Израиля в Египет сопровождало «активное мероприятие» ЦРУ, передавшего через «Кима» Рузвельта документально не подкрепленное, устное предложение Насеру о секретной сделке по закупке американского оружия. Насер не поддался на этот прием.

После провала переговоров по закупке американского оружия в отношениях Египта с Западом произошел еще один сбой, чрезвычайно болезненный для «Свободных офицеров». Провалились переговоры о предоставлении западных кредитов на строительство жизненно важной для Египта Асуанской плотины. Отказ принять ряд требований, которые, по словам Насера, означали фактическое установление контроля над финансами, бюджетом и экономикой Египта, повлек за собой аннулирование предложений со стороны американского и английского правительств и Международного банка реконструкции и развития предоставить соответственно 55, 15 и 200 миллионов долларов США в виде займов на сооружение плотины на Ниле.

Отказ финансировать строительство Асуанской плотины оказался неожиданным для египетского руководства, которое было в определенной степени ослеплено американскими многообещающими демаршами, призванными сорвать сделку по закупке оружия у СССР. В декабре 1955 года Вашингтон объявил даже о том, что готов вместе с Англией финансировать не только начало, но и все последующие стадии строительства в Асуане. Вдохновляло молодых офицеров и признание президента США Эйзенхауэра в отчете конгрессу США за вторую половину 1955 года, что строительство Асуанской плотины является «…ключом к способности Египта в будущем обеспечивать свое растущее население». Все эти заявления делались уже после объявления Каиром о закупке советского оружия. Все это вселяло надежду. И вдруг — скоординированный отказ.

Нужно сказать, что Египет сначала даже решил постучать в уже захлопнутую дверь. Как известно, Соединенные Штаты первыми заявили устами Даллеса в июле 1956 года об отказе финансировать строительство Асуанской плотины. За ними через день последовала Англия. Возможно, недопонимая, что в Международном банке заправляют США и именно их отказ предопределит решение банка, Насер обратился к его президенту с просьбой взять все финансирование на себя — доля банка, как было видно из предыдущего текста, во много раз превосходила предлагавшиеся займы США и Англии. Но просьба Насера была отклонена.

Что так заострило американскую политику против Египта? Решение закупить оружие у СССР? Не в полной мере. Известно, что резидентура ЦРУ в Каире докладывала в свой центр, что не следует воспринимать закупку вооружений у СССР в качестве «меры, враждебной Соединенным Штатам». Признание Египтом в мае 1956 года Китайской Народной Республики? Тоже, очевидно, не в полной мере. Не исключено, что через канал «Кима» Рузвельта египтяне могли объяснить свое решение тем, что это тоже не направлено против Соединенных Штатов. У Каира был аргумент в пользу такого объяснения: Египет хотел иметь в запасе и другие источники получения оружия, опасаясь, что Советский Союз, уже начавший зондировать почву, может договориться с США, Великобританией и Францией об эмбарго на поставки оружия на Ближний Восток.

Не повлияли особо и переговоры с прибывшим в Каир министром иностранных дел СССР Д.Т. Шепиловым. Одновременно происходили встречи и переговоры с высокими представителями многих западных государств.

Дело в том, что проводимая в условиях холодной войны Каиром политика балансирования между «свободным миром» и «социалистическим лагерем» с целью сохранить свою независимость уже не устраивала США. Такая политика расценивалась в Вашингтоне как нежелание Насера идти по предлагаемому ему пути — по большому счету отдать себя под западный контроль.

Таким образом, антиимпериализм не был изначальным во время взятия власти «Свободными офицерами». Он постепенно, с некоторыми перерывами, развивался и укреплялся по мере столкновения насеровского Египта с реальной политикой Великобритании. Начала возрастать и напряженность, а затем враждебность в отношении США.

 

Начало открытого противоборства

 

Через пять дней после отказа США предоставить Египту заем на асуанское строительство Насер, выступая на митинге по случаю строительства газопровода из Суэца в Каир, заявил: «Высотная плотина будет построена». Вдохновленный неистовой поддержкой присутствовавших на митинге, добавил: «Запад пусть захлебнется в своей ярости». Это был уже вызов всему Западу, но пока на словах.

26 июля 1956 года Насер выступил на митинге, который транслировался по всему арабскому миру, с речью, посвященной 4-й годовщине свержения короля Фарука. Президент Египта выступал — это было весьма символично — на площади Мухаммеда Али в Александрии, на том самом месте, где на него было совершено покушение «Братьями-мусульманами». Во время своего выступления он произнес несколько раз подряд кодовое слово, по которому заранее подготовленные группы взяли под свой контроль все офисы Компании Суэцкого канала — в Порт-Саиде, Суэце, Исмаилии. «В этот момент, когда я обращаюсь к вам, — сказал Насер, — Компания Суэцкого канала от имени египетского народа уже национализирована».

Национализация компании была немедленно отвергнута Великобританией и Францией. Через 24 часа после объявления о национализации английский премьер-министр получил согласие кабинета на применение силы против Насера. Президент США Эйзенхауэр, посчитав, что такие действия могут дестабилизировать обстановку на всем Ближнем Востоке, 31 июля просил Идена по телефону «проявить выдержку». Франция, занимая позицию, аналогичную английской, предпочла это не афишировать и вступила в секретные переговоры с израильским руководством.

Юридическая сторона национализации компании Египтом была безупречной. Поэтому Иден не последовал рекомендации Эйзенхауэра о передаче дела в Международный суд, а заявил, что речь идет о «неспособности Египта самостоятельно управлять этим важнейшим для всего мира каналом». Вначале шла пропагандистская война. Каждое выступление Насера по «Голосу арабов» с нетерпением ждали, слушали миллионы людей во всех арабских странах. Ни одна арабская радиостанция, даже тех стран, где правительства были тесно связаны с англичанами, не выступала против египетского лидера. Исключение составила только созданная при помощи англичан радиостанция «Братьев-мусульман» на Кипре, которая регулярно обвиняла египетского президента в том, что он «тянет страну в хаос». Как мне рассказывал один из ближайших коллег Насера, он опасался, что англичане, используя эту радиостанцию, готовят заговор против него в Египте. Однако события начали развиваться по другому сценарию.

Канал функционировал нормально даже в условиях, когда бывшие владельцы компании прервали контракты и отозвали лоцманов из европейских стран (их заменили греческие, восточногерманские и русские лоцманы). Казалось, что все можно решить мирным путем. Американское руководство доводило до Насера свою позицию, которая заключалась в том, что США не намерены открыто осуждать военную подготовку своих союзников, но делают это по конфиденциальным каналам. В Совете Безопасности ООН создалась тупиковая ситуация. СССР заблокировал англо-французскую резолюцию, носившую откровенно антиегипетский характер. Великобритания и Франция заветировали резолюцию, в которой предлагалось мирное решение при сохранении за Египтом управления Суэцким каналом.

Однако подготовка к нападению на Египет уже вступила в практическую фазу. 14 и 16 октября состоялся обмен визитами между французскими эмиссарами, прибывшими в Лондон, и Иденом, приехавшим в сопровождении министра иностранных дел С. Ллойда в Париж. Израиль, который до этого держался в тени и имел контакты только с французами, вышел на сцену в качестве основного «забойщика» вооруженного нападения на Египет. Бен-Гурион получил гарантии от англичан, что они уничтожат египетские ВВС на земле, и потребовал, чтобы наблюдатели ООН отодвинулись со своего основного поста в Аль-Аудже.

Датой нападения на Египет было обозначено 29 октября. Очевидно, во внимание принимались два обстоятельства: США в эти дни были заняты президентскими выборами, а Советский Союз был втянут в венгерские события, где произошло восстание против коммунистического режима. В этот день израильские парашютисты были сброшены вблизи перевала Митла на Синае. 30 октября Великобритания и Франция выдвинули ультиматум с требованием отвести войска двух сторон на отметку в 10 миль от Суэцкого канала. Это означало, что Египет, который перебросил свою армию на Синай навстречу израильтянам, должен был отодвинуться на 30 миль в глубь своей территории, а израильтяне — продвинуться на 60 миль к Суэцкому каналу. Израильтяне по предварительной договоренности приняли ультиматум, а Египет отверг его. Тогда в войну вступили Великобритания и Франция. Авиация начала бомбардировки египетских целей. 5 ноября английские парашютисты были сброшены в Порт-Саиде, французские — в Порт-Фуаде.

Требование прекратить военные действия и отвести войска с Синая последовало от президента Соединенных Штатов Эйзенхауэра. Беспрецедентное заявление было сделано председателем Совета министров СССР Н.А. Булганиным, пригрозившим обрушить ракеты на государства, напавшие на Египет, в случае если их войска не уйдут с египетской территории. Не думаю, что эта угроза могла быть осуществлена. Н.С. Хрущев еще до тройственной агрессии передал Насеру, что Советский Союз не развяжет из-за Суэца мировую войну, и, судя по всему, это сообщение было встречено Насером с полным пониманием.

В этом плане весьма интересны воспоминания в ту пору министра иностранных дел СССР Д.Т. Шепилова, высказанные им в интервью с Алексеем Васильевым — бывшим моим коллегой по работе в «Правде», а затем директором Института Африки Российской академии наук. По словам Шепилова, у советского руководства «…было твердое решение не доводить дело до военного конфликта. Но кое-какие меры психологического порядка я продумал и осуществил. Послов Франции, Англии и Израиля я вызвал ночью. На пользу дела пошла и экстравагантность Хрущева: „Черт его знает, что он может выкинуть…“» В дополнение к этому в Советском Союзе было объявлено, что, «если агрессоры не выведут все свои войска с территории Египта, правительство не будет препятствовать выезду советских граждан-добровольцев в Египет, пожелавших принять участие в борьбе египетского народа за его независимость». Это не могло пройти мимо внимания участников нападения на Египет.

В конце концов они вынуждены были уйти с египетской территории. Это произошло под воздействием внешних сил. Что касается египетской армии, то проявившаяся ее слабость выглядела особенно контрастно на фоне взлета патриотических чувств египтян, желания многих идти на фронт, защитить родину.

Египет только в начале 1956 года стал получать советское оружие, на его освоение было очень мало времени. К тому же в этот период особенно важны были специалисты, способные в сжатые сроки обучить египетских солдат и офицеров применять полученное ими вооружение, а военные специалисты из СССР были приглашены в Египет значительно позже. Трудно осуждать за это египетское руководство. Насер, возможно, только после тройственного нападения по-настоящему понял, насколько Египту необходима боеспособная армия. Все египетско-израильские вооруженные столкновения до этого, начиная с 1948 года, происходили в виде локальных вспышек, не более. О большой войне в таких условиях Насер реально тогда не задумывался.

Во время тройственной агрессии он говорил в своем окружении даже о необходимости превратить армию в небольшие партизанские группы, которые в случае оккупации Египта будут сражаться в глубине его территории. А еще накануне нападения на Египет Насер, понимавший его неизбежность, позвонил по телефону президенту Сирии Шукри Куатли и королю Иордании Хусейну, попросив их не вступать в войну. Он назвал в разговоре с Хусейном причину своего призыва: «…нужно уберечь иорданскую армию от разгрома». Это тоже свидетельствует о том, что Насер, с одной стороны, не хотел большой войны с Израилем, тем более напрямую поддерживаемым Великобританией и Францией, а с другой — трезво оценивал степень боеспособности не только египетской, но и армий других арабских стран. Вместе с тем он тогда явно не хотел «перегружать лодку» своих отношений с Соединенными Штатами, на которые по-прежнему делалась ставка, даже уже после получения советского оружия. Во время тройственной агрессии, по словам очевидцев из его близкого окружения, Насер говорил: «.теперь всем ясно: наша главная надежда — Соединенные Штаты».

Однако в одном плане нападение на Египет в октябре 1956 года было особенно поучительным для египетского руководства: израильская военная машина начала представлять собой прямую опасность не только для палестинских федаинов, не только для Сирии и Иордании, с территорий которых осуществлялись антиизраильские действия, но и для Египта. Такая опасность усиливалась потому, что Насер набирал все больший вес в арабском мире.

Успехи внутреннего развития Египта, неспособность Запада склонить его к присоединению к военным блокам, запретить получать оружие из СССР, поставить на колени в связи с острой необходимостью в сооружении Высотной Асуанской плотины, наконец, широкая поддержка мировой общественности и преобладающего числа государств, когда страна подвергалась тройственному нападению, — все это само по себе работало на сплочение арабов. В такой кульминационный момент, как агрессия против Египта, арабские массы стояли рядом. Сирийские рабочие взорвали три насосные станции нефтепровода «Ирак петролеум компани», перекачивающего нефть в Средиземноморье, Саудовская Аравия под давлением народа объявила эмбарго на поставки нефти Великобритании и Франции, все арабские страны предприняли против этих стран дипломатические демарши.

Антиимпериализм не был изначальным не только для египетских «Свободных офицеров», но и для тех, кто осуществил переворот 1958 года в Ираке. Члены нового иракского руководства заверили британских представителей, что отношения с Англией останутся важным для них приоритетом, а генерал Касем сказал послу США: «…мы, иракцы, хотим добрых отношений с Соединенными Штатами». Эти заверения подкреплялись особенно важными для Запада ссылками на то, что они согласованы с «Ирак петролеум компани».

Но реакция и США, и Великобритании на события, происшедшие в Ираке, развивалась вне зависимости от этих заверений. В значительно большей степени подействовал замок, повешенный на входных дверях помещения, где до переворота располагался штаб Багдадского пакта. Вашингтон и Лондон могли опасаться и «цепной реакции» в арабском мире после свержения монархии в Ираке. Беспокойство на Западе, несомненно, могла вызвать также возможность сближения, а то и слияния Ирака с насеровским Египтом. Второй человек в новом руководстве Абдель Салям Ареф открыто заявлял о такой перспективе.

15 июля началась высадка американских морских пехотинцев в Ливане, вскоре их число достигло 20 тысяч. Одновременно в Иорданию было переброшено 6 тысяч английских солдат. Это уже была солидная военная группировка, которая по своей численности и оснащенности оставляла мало сомнений в том, что ее предназначение — не оборона Ливана и Иордании от гипотетической иракской угрозы, просматривалась опасность вооруженного вторжения американо-английских войск в Ирак. Беспокойство в этом плане вызывали позиции и Турции, и Ирана, и Пакистана, готовых силой сохранить разваливающийся Багдадский пакт и с этой целью разгромить новый режим в Ираке.

Вооруженное вторжение в Ирак не состоялось в том числе и в результате позиции, занятой СССР, который предпринял военные меры, чтобы остудить Турцию и Иран. Не склонился к вооруженной атаке на новый режим в Ираке и президент Эйзенхауэр, рассчитывая в дальнейшем использовать Касема, — ЦРУ докладывало президенту США об антинасеровских настроениях лидера Ирака. Но как только Касем вышел из Багдадского пакта, начал закупать оружие у СССР и даже вначале включил в свое правительство нескольких коммунистов, отношение США к его режиму изменилось. Тогдашний директор ЦРУ Аллен Даллес публично объявил Ирак «одним из наиболее опасных уголков мира».

 

 

Глава 4

Примат государственных интересов над арабским единством

 

Менталитет пришедших к власти в арабских странах революционных националистов далеко не был однозначным в отношении общеарабского единства. На практике страновой национализм ставился выше общеарабского национализма. Это было характерно не только для одного Египта, но и для других арабских мелкобуржуазных режимов. Несмотря на заверения в готовности отстаивать единство арабского мира и даже провозглашение этой цели в качестве главной, расширялись противоречия между различными арабскими странами, освободившимися от колониальной зависимости.

 

Лозунги и реальная действительность

 

Одним из главных лозунгов пришедшего к власти Насера был клич: «Мы все — арабы» (по-арабски «Нахнуль араб»). Однако лозунг общеарабского единства отнюдь не заслонил для «Свободных офицеров» необходимости решать в первую очередь внутриегипетские задачи: укрепить свою власть, не дать восстановиться прежней коррумпированной партийнопарламентской структуре, связанной через короля Фарука или без него с Великобританией, провести аграрную реформу, с помощью которой пробиться в деревню, изолировать влияние исламистов, повести дело к прекращению британской оккупации зоны Суэцкого канала. Именно на этих задачах после прихода к власти сосредоточился Насер. И именно эта сосредоточенность предопределила на первых этапах его политику в отношении, как было показано, не только Соединенных Штатов, но и Израиля. Продолжавший звучать лозунг арабского единства начал расходиться с реальной политикой.

Может быть, свою роль сыграл и тот факт, что Насер еще не стал общеарабским лидером, а родоначальником лозунга арабского единства все-таки считалась сирийская Партия арабского социалистического возрождения («Баас»). Она была образована в 40-х годах группой сирийских интеллигентов. В 1953 году к ней примкнула Арабская социалистическая партия, созданная тоже в Сирии. С тех пор партия существует в Сирии в своем нынешнем названии — Партия арабского социалистического возрождения. Во всех ее программных документах сохраняется упор на единство арабской нации, арабского мира. Существует и общеарабское руководство, базирующееся в Сирии, а до недавнего времени другое общеарабское руководство «Баас» располагалось в Ираке, вплоть до свержения режима Саддама Хусейна.

Ни в коей мере не следует отрицать существования объединительной тенденции в арабском мире. В пользу единства действовали и продолжают действовать общий литературный язык, культура, религия, исторические традиции. Такие тенденции подкреплялись тем, что особое влияние в области культуры, образования на другие арабские страны оказывал Египет. Египетские радио, телевидение, кинематограф завоевывали умы и сердца арабов повсеместно. Обворожительный голос египетской певицы Умм-Кульсум звучал во всех уголках арабского мира. В Каирском университете обучались студенты из многих арабских стран. Характерно, что даже в год наибольшей напряженности египетско-иракских отношений в 1957 году в Ирак прибыло 400 египетских учителей для преподавания в иракских школах. Одновременно к развитию общеарабского национализма подталкивала и арабская солидарность, развивавшаяся в контексте национально-освободительного движения и арабо-израильского конфликта. Поэтому многие считали, что в постколониальном арабском мире дело идет к формированию единой арабской общности, даже к воссозданию единого арабского пространства, значительная часть которого оказалась искусственно разделенной англо-французскими соглашениями. Тем более что насеровский Египет во все большей степени становился магнитом, притягивавшим к себе население других арабских стран. В них возникали не просто почитатели Насера, но группы и политические партии, объявлявшие себя насеристскими. Египетский президент выдвигался на роль признанного общеарабского лидера.

Это усиливало тенденцию к сближению арабов и на государственном уровне. И не случайно были предприняты реальные меры к созданию общих государств. Так, в 1958 году Египтом и Сирией была создана Объединенная Арабская Республика (ОАР) — пожалуй, самая яркая историческая попытка образования единого арабского государства, которое могло бы превратиться в ядро, способное притянуть к себе и другие арабские страны. Действительно, после создания египетско-сирийского государства к нему присоединился Йемен. Затем с Египтом безуспешно многократно стремилась объединиться Ливия.

 

Подоплека создания Объединенной Арабской Республики

 

Однако как произошло образование ОАР? Случилось ли это только в результате тяги арабов к государственному объединению?

Несколько слов об истории Сирии до образования ОАР — это поможет лучше разобраться в обстановке. Первый сирийский лидер из военных полковник Хусни Займ с помощью ЦРУ пришел к власти в Дамаске в марте 1949 года. Через семь с небольшим месяцев он был свергнут и убит другим полковником, Сами Хинауи, которого не без причин подозревали в проанглийской ориентации. Через три месяца, опять при помощи ЦРУ, был произведен переворот, и к власти в Дамаске пришел полковник Адиб Шишекли, режим которого просуществовал четыре года. Когда президентом стал Шукри Куатли, Сирия начала довольно быстро сдвигаться влево. Хорошо организованная Сирийская коммунистическая партия набирала силу. Считалось, что близок к коммунистам начальник Генерального штаба сирийской армии генерал Афиф Бизри.

Насер не беспристрастно наблюдал за развитием событий в Сирии. Он направил президенту Куатли и руководителю сирийской разведки полковнику Сараджу предупреждение об опасности сползания националистического движения в лоно коммунистов. Можно ли все это отнести только на счет реального опасения Насера, что над «сердцевиной арабского мира» — Сирией взовьется коммунистическое знамя? По-видимому, к этому прибавились в то время опасения, что Сирия оттянет от Египта поддержку и помощь СССР, в которых Каир все больше нуждался.

Но и дамасские власти стали испытывать тревогу по поводу роста влияния сирийских коммунистов. Очевидно, именно это, а не тяга к арабскому единству было главным мотивом, который привел в Каир сирийскую делегацию в составе президента Куатли и премьер-министра Азма. Они заявили Насеру, что только полное политическое объединение с Египтом спасет Сирию от «коммунистической опасности» и хаоса. Более прагматичный Насер вначале отверг предложение сирийцев о немедленном объединении. Он ответил им, что необходимо по меньшей мере пять лет подготовки для его осуществления.

Вскоре Каир посетила вторая сирийская делегация с тем же призывом — к слиянию двух государств. Насер занял более гибкую, чем прежде, позицию, но склонялся к федеративному устройству. Сирийцы настаивали на унитарном характере объединенного государства, и в конце концов Насер принял их идею. Побудительным моментом к изменению его подхода было, скорее всего, опасение Насера, что в Сирии действительно к власти придут коммунисты. Знаменательно, что сразу же после образования ОАР 1 февраля 1958 года Насер снял Бизри с высокого воинского поста и начал открытую атаку против Сирийской коммунистической партии. На тот период пришлось и жесткое преследование египетских левых.

Не случайно Соединенные Штаты, которые, вне всякого сомнения, не желали торжества объединительных процессов в арабском мире, особенно под руководством Насера, очень спокойно отнеслись к созданию ОАР. 23 января, то есть накануне создания ОАР, посол США в Каире сообщил Насеру, получив инструкцию из Вашингтона, что объединение Египта с Сирией — это внутреннее дело арабов и правительство США будет занимать пассивную позицию в этом вопросе. А после того как Насер встретился на сирийско-ливанской границе в Шторе с президентом Ливана Шехабом и дал команду прекратить снабжать оружием и деньгами просирийские силы в Ливане, США определились со сроком для эвакуации своих морских пехотинцев из Ливана, введенных туда сразу после переворота в Ираке, и возобновили поставки в египетско-сирийское государство пшеницы по программе гуманитарной помощи. Это все относится к реакции США и Великобритании на создание Объединенной Арабской Республики. Совершенно иначе они повели себя после переворота в Ираке, происшедшего 14 июля 1958 года.

Что касается народных масс не только двух объединившихся, но и других арабских стран, то они восприняли создание Объединенной Арабской Республики с огромной радостью. Появление общего флага и общего руководства ОАР вызвало небывалое ликование на «арабской улице». Многие ждали, что к ОАР после переворота 1958 года присоединится Ирак. Но так не произошло.

Насер не стоял за революционными событиями в Багдаде и не связывал их с перспективой объединения арабов. Вскоре после создания ОАР руководитель сирийских спецслужб Сарадж встретился в Дераа с двумя иракскими офицерами, которые проинформировали его о создании подпольной организации в иракской армии с целью свержения монархии. Главный вопрос, который был задан Сараджу: могут ли они получить гарантии от ОАР в случае переворота? Естественно, Сарадж доложил Насеру о своей конфиденциальной встрече с иракцами, которыми оказались будущие руководители переворота в Ираке Абдель Керим Касем и Абдель Салям Ареф. Не думаю, что президент ОАР, если бы он нацеливался на создание еще более масштабного, чем ОАР, арабского государства, не воспользовался бы возможностью дать такую гарантию. Хотя бы на словах. Но он приказал Сараджу прервать этот контакт.

После переворота в Багдаде Ареф прямо ставил вопрос о присоединении Ирака к ОАР, но Насер не поддержал эту идею. Характерен в этой связи и разговор между Н.С. Хрущевым и Г.А. Насером, состоявшийся во время секретного визита президента ОАР в Москву сразу же вслед за переворотом в Багдаде. Хрущев поинтересовался возможностью объединения Ирака с ОАР. Насер ответил более чем определенно: «Перед Ираком встанет множество трудных проблем, и объединение не должно вносить дополнительные осложнения в эти проблемы. Ирак во многом отличается от Сирии, а между Египтом и Сирией уже достаточно проблем. Я думаю, что какая-то связь между ОАР и Ираком будет, но какая точно — определится многими обстоятельствами».

Неправильно считать, будто Насер был противником арабского единства, солидарности арабов, общеарабской защиты своих интересов. Однако заложенный в его мышление прагматизм привел его к отказу от создания общеарабского государства. Не для создания такого государства был поддержан генерал Нимейри, совершивший переворот в Судане. Не с этой целью семидесятитысячная египетская армия была направлена на помощь йеменским племенам, выступившим против монархии. Не с целью создания единого государства арабов Каир поддержал алжирских борцов за независимость или Каддафи, оказавшегося во главе ливийских офицеров, свергнувших короля Идриса. Безусловно, Насеру импонировал ореол вождя, лидера арабского мира, но он, особенно после плачевного конца египетско-сирийской республики, не связывал свою роль в арабском мире с его государственным объединением.

Египетско-сирийское государство перестало существовать в 1961 году. Оно распалось в результате выступления сирийских офицеров в Дамаске. В решающей степени сказались объективные различия между арабскими странами, и верх взял опять-таки национализм, но на этот раз страновой. Кстати, сирийские коммунисты были далеко не ведущей силой, которая привела к крушению ОАР. Победили сирийские националисты, посчитавшие, что насеровский Египет превращает Сирию в свой придаток, не более того.

Конец египетско-сирийского государства имел серьезные последствия для определения направления, в котором развивался и развивается арабский мир. Импульсивный приказ о высадке египетских войск в Латакии для сохранения объединенного египетско-сирийского государства был отменен самим же Насером. Есть все основания считать, что в тот момент он окончательно осознал невозможность осуществить единство арабских стран с помощью силы.

Через два года Насер вообще отказался от идеи создания единого арабского государства. Какие факты позволяют сделать такой вывод? В марте 1963 года в Каир прибыли две баа-систские делегации — сирийская и иракская, которые в течение двух с половиной недель вели переговоры с египетским руководством во главе с Насером. В это время баасисты, еще не отошедшие друг от друга, находились во власти и в Сирии, и в Ираке. Делегации были более чем представительными. Сирийскую возглавляли основатели партии «Баас» Мишель Афляк и Салах Битар, иракскую — Али Салех Саади — лидер иракского крыла партии. Они по предварительной договоренности одновременно приехали в Каир, рассчитывая, что в новых условиях Насер будет более расположен к идее создания тройственного египетско-сирийско-иракского единого государства. Как отреагировал Насер? По свидетельству очевидцев, он откровенно и нелицеприятно разобрал позицию сирийцев, вышедших из ОАР в 1961 году, причем зная, что и Афляк, и Битар тогда поддержали этот выход. Затем заговорил о теоретической возможности, рассчитанной на многие годы вперед, создания тройственной федерации. При этом, по мнению Насера, начинать нужно с объединения обороны и внешней политики при сохранении на длительный период суверенитета всех трех стран. И еще одно условие: сначала поэтапное создание египетско-сирийской федерации и только потом к этой федерации примкнет Ирак.

Навряд ли Насер, предложив такую схему, ставил перед собой задачу реального объединения трех государств. Иначе не объяснить, почему именно на этой встрече он не ограничился ретроспективной критикой по поводу развала ОАР, но перешел к рассмотрению уже нынешнего положения, обвинив иракский режим в связях с ЦРУ, которое снабжает Багдад легким вооружением для борьбы с курдами. Чтобы не быть голословным, Насер назвал по имени Уильяма Лейкленда, американского разведчика, находившегося на связи с иракским руководством, которого он знал с тех пор, когда тот работал под прикрытием атташе посольства США в Каире. Нет, он не был против нормальных и даже хороших отношений любой арабской страны с Соединенными Штатами, но настаивал на необходимости исключить практику, которая может привести арабскую страну, в данном случае Ирак, к сдаче своих позиций Центральному разведывательному управлению США. Насер сказал, что он не против и нового знамени предлагаемой федерации с тремя звездами. Но она должна складываться системно, методично и очень, очень медленно.

Казалось, что у этих переговоров будет продолжение, но больше подобных встреч не было. Очевидно, все стороны пришли к выводу, что в сложившихся условиях отсутствуют реальные шансы преодолеть раскол арабского мира. Справедливая констатация, особенно после краха ОАР в 1961 году, невозможности создания нового арабского единого государства сразу, с чистого листа, подкреплялась не менее справедливым выводом, что будет очень трудно, если вообще возможно в сложившейся обстановке на Ближнем Востоке, заполучить спокойные годы для поэтапных договоренностей между столь несхожими тремя арабскими режимами.

Единственным жизнеспособным объединенным государством на Арабском Востоке оказались Объединенные Арабские Эмираты (ОАЭ), но в него вошли территории, еще не вполне сложившиеся до этого в виде государств, и, следовательно, не было солидной основы для развития страновых национализмов.

Когда такой национализм образовывался, он брал верх над национализмом общеарабским. Это послужило причиной неудачи целого ряда объединительных попыток в арабском мире, причем, казалось бы, в условиях, благоприятствующих их успеху. В 1958 году в Ираке и Иордании — двух королевствах, во главе которых в то время стояла одна и та же династия Хашимитов, — было уже создано федеральное правительство, возглавляемое Нури Саидом, но оно оказалось фикцией. Не состоялось объединение Сирии и Ирака после того, как в феврале и марте 1963 года в Багдаде и Дамаске к власти пришла тогда еще не расколотая на две части партия «Баас». Провалились попытки объединения Сирии и Ирака даже тогда, когда в Багдаде в июне 1979 года уже состоялось заседание специально созданного Высшего политического комитета, возглавляемого президентами Ахмадом Хасаном аль-Бакром и Хафезом Асадом, — было не только принято решение об объединении двух стран, но и созданы двусторонняя комиссия для разработки единой конституции и комитет по координации слияния двух правящих партий. И эта, казалось бы, уже начинающая оформляться попытка объединения не сработала.

Правда, на этот раз к страновым прибавились противоречия между двумя группировками в руководстве Ирака — Бакра и Саддама Хусейна, который «раскрыл заговор» в Багдаде и арестовал «сирийских агентов» — людей, близких к Бакру.

22 августа Хафез Асад ночью позвонил Саддаму Хусейну по телефону: «Что случилось?» — «Ничего особенного», — ответил Саддам. «Пусть кто-нибудь приедет и проинформирует меня о происшедшем», — предложил Асад. Саддам ответил отказом. 25 августа в Багдад прибыли министр иностранных дел Сирии Хаддам и начальник Генерального штаба сирийских вооруженных сил. Им продемонстрировали «раскаявшегося заговорщика». Вернувшись в Дамаск, Хаддам категорически отверг какую-либо связь Сирии с событиями. Саддам в ответ принял решение: больше ни в какие контакты с сирийским руководством не вступать. Во время встречи глав неприсоединившихся стран в Гаване и президент Алжира, и Арафат, и король Хусейн предлагали свое посредничество между Ираком и Сирией, но Саддам отказывался от любых попыток примирить его с Асадом. Совет Революционного командования Ирака принял решение прекратить процесс слияния Ирака и Сирии в единое государство. Уже в августе «заговорщики» были расстреляны, и отношения двух баасистских режимов вновь сползли к открытой конфронтации.

Ближе к концу XX века арабский мир окончательно принял ориентацию на многогосударственность, а не на создание единого или нескольких государственных объединений. Изменит ли ситуацию возможность развития интеграционных процессов, которые во многом определяют лицо современного мира? Известно, например, что набирает обороты интеграция в Латинской Америке, в Юго-Восточной Азии, не говоря уже о Европе. Однако в арабском мире такая тенденция пока проявляется лишь в странах Аравийского полуострова, но и там еще очень далеко до создания наднациональных (надгосударственных — это в данном случае было бы точнее) структур.

Конечно, процессы глобализации подталкивают различные страны мира к взаимопроникновению. Интеграционные процессы охватывают страны, даже далекие друг от друга по языковому признаку, да и исторически совсем неблизкие. Эти процессы в конце концов не обойдут стороной и арабский мир, может быть, отдельные его части. Но в лучшем случае не в близком будущем.

 

Несработавший механизм объединения

 

Не выполнила миссии не только по государственному объединению арабских стран, но и по их интеграции в единую структуру, даже при сохранении суверенитета каждой из них, и Лига арабских государств, созданная в 1945 году. Идея создания общеарабской организации исходила из Лондона, который связывал с ней планы сохранения английской монополии на господство над Ближним Востоком. Арабская общественность навряд ли тогда знала об этих планах, и многие считали, что Лига будет серьезным шагом вперед к арабскому единству, возможно, к появлению на мировой карте единого арабского государства, пусть даже в виде конфедерации. Этого не произошло.

На саммитах этой организации удавалось разрядить накаленную обстановку или сгладить некоторые межарабские противоречия. Подчас это происходило в шаржированных формах, но все-таки происходило. Типичный пример — встреча в верхах Лиги арабских государств в Каире после «черного сентября» 1970 года, ознаменовавшегося кровавыми палестино-иорданскими столкновениями. Ливийский лидер Каддафи сначала кричал, что не сядет за один стол с «убийцей» — иорданским королем Хусейном, оба хватались за оружие, король Саудовской Аравии в отчаянии заламывал руки, а потом благодаря успокоительному вмешательству Насера все обнимались. Но эти объятия не сказывались на отношениях между арабскими странами.

Лига проявила себя с положительной стороны, приняв общеарабскую позицию в отношении арабо-израильского конфликта в 2000 году, когда руководители арабских стран коллективно отступили от многолетней позиции несогласия с существованием Израиля и даже решили признать его не в границах, определенных на Генеральной Ассамблее в 1947 году в резолюции о разделе Палестины, а уже в расширенных Израилем границах во время первой арабо-израильской войны 1948 года. На заседании Лиги арабских государств была принята формула, предложенная наследным принцем Саудовской Аравии Абдаллой (фактическим руководителем страны при больном короле Фахде): «мир за территории». Это расшифровывалось как установление мира и дипломатических отношений арабских стран с Израилем в обмен на его согласие вернуть арабские территории, оккупированные в Шестидневной войне 1967 года.

Все это так. Но Лига арабских государств, полезность существования и деятельности которой отнюдь не оспаривается, никогда не решала задачи создания единого арабского государства или общих надстроечных государственных структур в арабском мире. Я давно хорошо знаю и высоко ценю как незаурядного профессионала и многосторонне эрудированного человека, бывшего в течение многих лет генеральным секретарем Лиги арабских государств, Амра Мусу. Он прилагает немало сил для сплочения арабского мира. Это, как он говорил мне, главная его цель. Но решить эту задачу, оказывается, гораздо труднее, чем осознать необходимость такого объединения.

«Тяга к объединению арабов, — пишет один из биографов Насера Саид К. Абуриш, — вступила в коллизию с существующей реальностью, и ее романтическое влияние на среднего араба сокращалось день ото дня. Ливанские христиане опасались утонуть в исламском море, что лишило бы их христианской идентичности. Иорданцы, не имеющие длительной истории, не хотели быть низведенными до уровня маленького племени. Иракцы нуждались в чем-то, что способно уладить их этническое и религиозное разделение. Курдам, например, гораздо хуже находиться в одном большом арабском государстве, чем в Ираке. Сирийцы отвергали все то, что отрицает их лидирующие позиции, потому что они считают себя больше арабами, чем все остальные. В случае с Саудовской Аравией проявлялся страх за то, что придется делиться своим нефтяным благополучием с бедными арабами из Египта, Сирии и Иордании».

Постепенное затухание тенденции к объединению арабов сказывается и на арабо-израильском конфликте.

Порой ослабляют поддержку палестинцев те арабские страны, которые имеют дипломатические отношения с Израилем. Появляются и другие критерии, отражающиеся на поведении некоторых арабских государств. После шиитско-суннитского столкновения в Ираке, оккупированном американскими войсками, подчас проявляется суннитский характер того или иного арабского государства в отношении к шиитской «Хизбалле». Так произошло, например, когда министры иностранных дел стран — участниц Лиги арабских государств не смогли прийти к единой позиции по событиям в Ливане в 2006 году.

Апогеем можно считать 12 ноября 2011 года, когда Лига арабских государств приняла резолюцию, поддержанную 19 из 22 стран — участниц, приостанавливающую членство Сирии в организации. В ультимативной форме с угрозой применения санкций режиму Б. Асада было предложено прекратить огонь против оппозиционных сил. Как представляется, основной причиной такого согласованного шага преобладающего большинства арабских стран была близость сирийского режима с Ираном.

Две тенденции — сложившаяся многогосударственность и превалирование страновых интересов над объединительными процессами — наложились и на арабо-израильские отношения, исключив апокалипсический сценарий развития событий. Проблема безопасности Израиля, несомненно, сохраняется и требует своего решения, но она видоизменилась в настоящее время, когда, по существу, перечеркнута ее идентичность с проблемой выживаемости государства.

 

Разные подходы внешних сил, или Как Азиз и Хаддам оказались в Москве

 

В отношении к арабскому единству четко просматривались две несовпадающие линии — Соединенных Штатов и Советского Союза. Думаю, что в Вашингтоне и Москве одинаково понимали бесперспективность создания арабских крупных интегрированных государств. В советской пропаганде часто звучала поддержка лозунга арабского единства, но под этим подразумевалось объединение арабов в русле национально-освободительной борьбы против попыток Запада расправиться с революционными мелкобуржуазными режимами. В Соединенных Штатах подчас тоже хотели сближения арабов, но чисто локального и на антинасеровской или антисирийской основе. Иными словами, сводили дело к созданию условий для борьбы с националистическими режимами при опоре на консервативные арабские режимы, ориентирующиеся на тесные связи с Соединенными Штатами.

Советский Союз не пытался подорвать такие консервативные режимы изнутри и не настраивал против них Египет, Сирию, Ирак, и я уверен, что никто не сможет опровергнуть это. Напротив, СССР многократно стремился помочь преодолению противоречий между арабскими странами вне зависимости от их ориентации, да и внутри арабских стран, и не обязательно тех, на которые опирался в своей ближневосточной политике. Отсутствие игры на противоречиях в арабском мире со стороны Советского Союза можно проиллюстрировать целым рядом примеров. Среди них и попытки не дать разгореться ирако-сирийским разногласиям, и курс, взятый СССР во время кувейтского кризиса, и стремление остановить гражданскую войну в Ливане, и нацеленность на преодоление палестино-сирийских, палестино-иорданских, сирийско-иорданских противоречий. Не должно складываться неверное впечатление, будто все эти действия предпринимались Советским Союзом, абстрагируясь от необходимости защиты своих интересов. Конечно, интересы присутствовали, но они защищались не через использование межарабских противоречий.

Здесь я хотел бы остановиться, уверен, на малоизвестном, если вообще известном примере. В начале 80-х годов напряглись отношения СССР с Ираком, особенно в связи с иракоиранской войной. Одновременно укреплялись отношения СССР с Сирией. Еще одной характеристикой ситуации были быстро разрастающиеся ирако-сирийские противоречия. Москва была далека от мысли сыграть на них. Напротив, состоялось решение Политбюро ЦК КПСС об организации встреч в Москве высоких представителей Ирака и Сирии, чтобы наметить пути сближения между этими странами. Проведение такой встречи укрепляло авторитет Советского Союза на Ближнем Востоке, и об этом, естественно, тоже думали в Москве. Но главным мотивом принятого решения было стремление стабилизировать обстановку.

В то время я был директором Института востоковедения Академии наук СССР. В этом качестве мне было поручено организовать такую встречу в Москве и для этого проговорить все вопросы с Саддамом Хусейном и Хафезом Асадом. Сначала вылетел в Багдад, где 6 июля 1983 года был у С. Хусейна. Он сразу же согласился на наше предложение. В тот же день вечером Тарик Азиз, подтвердив это согласие, сказал, что Саддам Хусейн поручил ему эту миссию, которая «должна быть строго конфиденциальной».

С этим «багажом» я вылетел в Дамаск, где 10 июля встретился с Хафезом Асадом. Он тоже одобрил наше предложение. Было видно, что Асад остался весьма доволен и положительной реакцией С. Хусейна, о которой я ему сообщил. Но Асад все-таки попросил для окончательного решения четыре-пять дней отсрочки, во время которой любезно пригласил меня отдохнуть в Латакии, что я и сделал с удовольствием. С еще большим удовольствием предались отдыху многочисленные лица, как мне сказали, из личной охраны сирийского президента, сопровождавшие меня.

15 июля встретился с Асадом вторично, и он сообщил, что назначил в качестве представителя на переговорах вице-премьера и министра иностранных дел Хаддама. Во время продолжительной беседы Асад поделился некоторыми своими мыслями. Он сказал, что Москва особенно устраивает его как место проведения встречи. Несколько раз с предложениями о посредничестве отладить сирийско-иракские отношения к нему обращались представители арабских стран, но он понимал, что главная их забота — приблизить окончание иракоиранской войны, а затем все-таки столкнуть лбами Сирию и Ирак. Спросил меня, довели ли мы до сведения Саддама Хусейна, что речь идет не о простой нормализации, а об улучшении отношений. И еще задал вопрос: «По каким соображениям, с вашей точки зрения, согласился на переговоры в Москве Ирак?» Я ответил — так и было на самом деле, — что, судя по моей беседе с Тариком Азизом, Ирак интересуется тем же в отношении Сирии.

25 июля 1983 года Тарик Азиз и Хаддам прибыли в Москву. Переговоры проходили в одном из правительственных особняков на Ленинских горах. Мы специально оставили переговорщиков наедине. Но вечером я зашел к ним и увидел, как они мирно играют в бильярд. Казалось, что это неплохое предзнаменование. Проговорили они и весь следующий день, а затем и Хаддам, и Тарик Азиз попросили организовать встречу с кем-нибудь из высшего советского руководства. Лучшей фигурой для такой миссии мог бы быть Громыко, но он, к сожалению, отсутствовал в Москве — отдыхал в Крыму. В Крым представители Сирии и Ирака так и не попали. Выяснилось, что их «негде там разместить».

Такое банальное препятствие, как мне кажется, оказалось фатальным. Я был уверен, что если бы с ними встретился Громыко, то можно было бы нащупать решение, пусть неокончательное, половинчатое, но все-таки решение. Однако этого не произошло. Оба участника переговоров информировали, что не пришли к согласию по целому ряду основных вопросов. Но одновременно и Хаддам, и Тарик Азиз отметили, что все-таки их разговоры не были бесполезными. Факт их встречи остался полностью засекреченным.

Какой общий вывод мог бы быть сделан?

Наряду с несостоявшимся панарабским национализмом, отступившим под напором интересов отдельных арабских стран, резко пошел на убыль и в конце концов сошел с исторической арены мелкобуржуазный революционный национализм, свойственный целому ряду режимов в арабских странах, вырвавшихся из-под господства западных держав. Конец XX и особенно начало XXI века отмечены резкой активизацией сил, связанных с исламской идеологией. В немалой степени этому способствовала затянувшаяся неурегулированность арабо-израильского конфликта, ввод советских войск в Афганистан, а после их вывода — операция США в Ираке.

Вместе с тем, как представляется, в стратегической перспективе в арабском мире будет постепенно усиливаться национализм, избавленный от той направленности, которая была свойственна мелкобуржуазным революционерам.

 

 

Глава 5

СССР и арабский мир: непростой путь к сближению

 

Политика бывших колониальных держав, а затем и США подталкивала целый ряд арабских стран к сотрудничеству с СССР. В этом же направлении действовало и развитие арабо-израильского конфликта. Разносторонняя советская помощь арабскому миру и позиция, которую занимала Москва в критические моменты конфронтации арабских стран с Израилем, располагали к Советскому Союзу и арабские монархии, тесно связанные с Западом. Все-таки общеарабские чувства были не эфемерными. Однако партнерами с СССР становились те арабские страны, у руководства которых находились революционные националисты. Это же относилось и к Палестинскому движению сопротивления.

Поддержка антиколониальных, национально-освободительных сил была одним из идеологических устоев советской внешней политики. Но идеология, господствовавшая в СССР, предопределила и тот факт, что отношения Советского Союза с арабскими революционными националистами сложились очень непросто и далеко не сразу.

 

Препятствие — антикоммунизм

 

Определяющим в выработке советского подхода к тому или иному новому арабскому режиму на первых порах было его отношение с местными коммунистами. Такой критерий сохранялся, но переставал быть определяющим.

Между тем антикоммунизм в разных формах и в разной степени проявлялся в Египте, Сирии, Судане, но особенно кровавым он был в Ираке. Нетерпимость к прокоммунистическим элементам существовала и в Йемене. Несовместимость новых руководителей арабских стран с местными коммунистами отнюдь не исчезала, хотя антикоммунизм мог несколько притупиться в те периоды, когда устанавливались и достигали высокой степени развития отношения с Советским Союзом.

Коммунистические группы или партии, образовавшиеся в арабских странах еще в колониальный период, были через Коммунистический интернационал (Коминтерн) и непосредственно связаны с Советским Союзом. В ЦК КПСС существовал Международный отдел, который осуществлял контакты со всеми зарубежными компартиями, в нем был сектор работы с арабскими коммунистическими партиями. КПСС высоко ценила свой статус центра мирового коммунистического движения и придавала особое значение числу компартий в мире, даже малочисленных, даже невлиятельных, но все-таки часто лишь по названию коммунистических партий.

Вместе с тем, исходя из догматических представлений, ЦК ВКП(б), а затем на первых порах и ЦК КПСС делали ставку на то, что национально-освободительный процесс в мире может развиваться только под руководством или в крайнем случае при непосредственном участии в этом руководстве коммунистов. Другие силы, игнорирующие местные компартии или тем более подвергающие репрессиям коммунистов, однозначно вне зависимости от отношения самих компартий к мелкобуржуазным властям зачислялись в лагерь реакции. Иногда даже с эпитетом «фашистская» реакция. Такая точка зрения превалировала в советском руководстве в 50-х годах. От нее начали медленно отходить, пожалуй, лишь во второй половине 60-х годов — и то не сразу и нерешительно.

Конечно, выдвигая отношение того или иного арабского режима к местным коммунистам в качестве одного из главных критериев своей политики, Советский Союз руководствовался не только чисто идеологическими соображениями. В Москве справедливо исходили и из того, что антикоммунизм ослабляет власть мелкобуржуазных сил, которые отталкивали от себя порой значительные слои прогрессивной творческой интеллигенции, даже организованно не связанные с компартиями. Вместе с тем в Египте, Сирии и временами в Ираке такая советская позиция заставляла мелкобуржуазные режимы ослаблять борьбу с коммунистическими партиями, с левыми в целом.

Положение менялось и в связи с выдвинутым в Москве теоретическим новшеством. Со ссылкой на В.И. Ленина была развита теория, согласно которой освободившиеся от колониальной зависимости страны могут на первом этапе идти к социализму своим путем, не через «традиционную» диктатуру пролетариата. Так была создана теория «социалистической ориентации». Главными критериями для стран, вставших на путь некапиталистического развития, стали большие масштабы национализации средств производства, иными словами, огосударствление экономики, а также создание партий или союзов под социалистическими вывесками. Такая теория не была идентичной «арабскому социализму». Признавая возможность некапиталистического развития арабских стран, она не снимала вопроса классовой борьбы. Большую роль в создании этой теории сыграл заместитель заведующего Международным отделом ЦК Р.А. Ульяновский. Приняли участие в этом и советские ученые, в числе которых находился и автор этих строк. Главным стимулом для создания теории «социалистической ориентации» стало стремление укрепить радикальные режимы на Ближнем Востоке, убрать их из-под прицела местных компартий. При этом исходили из того, что эти режимы представляли собой реальную силу.

С середины 60-х годов в СССР стала побеждать линия на больший прагматизм в отношении с арабскими странами. События на Ближнем Востоке все меньше рассматривались через призму противоречий националистических режимов с местными компартиями. При беседах с представителями компартий в Центральном комитете КПСС им прямо говорилось о необходимости сближения с мелкобуржуазными руководителями арабских стран, им рекомендовали согласиться с тем, что не они, а революционно-националистическое руководство является на нынешнем этапе ведущей силой в освободительном движении в арабском мире. Компартиям, по сути, предлагалось сотрудничать и влиять на арабских националистов, которые, как не без причины считали в Москве, могли в то время усилить свой серьезный революционный потенциал.

Помимо антикоммунизма арабских националистических режимов существовали еще два раздражителя, которые негативно влияли на отношения Советского Союза в 50-х — начале 60-х годов с рядом арабских государств. СССР, находящийся в конфронтации с США, стремился обеспечить поддержку со стороны национально-освободительных сил. Однако по мере расширения гонки вооружений и опасного приближения к черте, переход через которую грозил перерасти в ядерную войну, Советский Союз был заинтересован в разрядке международной напряженности. Что касается арабских стран, в том числе и Египта, то они усматривали в такой заинтересованности СССР потерю своих возможностей извлекать выгоду из противостояния двух систем.

Небо над отношениями СССР с Египтом, равно как с Ираком и Сирией, не всегда было безоблачным и по другим причинам. В Египте работали тысячи советских специалистов — гражданских и военных — с семьями. Такая же картина, только в меньших масштабах, сложилась в Сирии и Ираке. Установились в основном хорошие отношения советских людей с местным населением. Многие надолго сохраняли дружеские чувства. Но так зачастую не происходило на относительно высоких уровнях. Подчас складывалось недовольство тем, что арабских специалистов «поучают иностранцы», и неоправданное стремление получить результаты работ как можно быстрее, а иногда и иждивенческие мотивы. Такие настроения старались приглушить Насер и высшие руководители других арабских стран.

Появлялись раздражающие моменты и со стороны некоторых советских руководителей среднего уровня, а иногда и далеко не среднего — высокомерие, окрики. Чего стоит, например, «указание» Н.В. Подгорного в январе 1971 года во время его визита в Каир президенту Садату: «Уже настало для вас время избавиться от Хейкала». В такой форме говорилось о человеке, который продолжал играть в ту пору одну из главных ролей в выработке египетской политики, к тому же о друге Садата и отнюдь не антисоветски настроенном деятеле.

Негативную роль играли настроения руководства ряда арабских коммунистических партий. Не имея никаких оснований для этого, они претендовали на главенствующую роль в арабских странах с радикальными режимами. В таких условиях некоторые из руководителей компартий — не впрямую — не соглашались с теорией «социалистической ориентации». Например, генеральный секретарь Сирийской коммунистической партии Халед Бакдаш в разговоре со мной назвал эту теорию «отступлением в сторону ревизионизма». Публично он тоже критиковал эту теорию, но косвенно. В ряде случаев местные компартии исходили из того, что Советский Союз должен осуществлять свою линию в арабском мире через них, так как лишь они являются союзниками КПСС. Представляя себя в глазах Москвы «незаменимыми» проводниками советской политики на Ближнем Востоке, некоторые лидеры арабских компартий далеко не всегда ставили советское руководство в известность о своих планах, рассчитывая на то, что по идеологическим соображениям СССР все равно будет их поддерживать.

Многое, естественно, стало яснее со временем. Но и тогда проявлялись детали этой картины, которые подчас разочаровывали. Но все это нисколько не перечеркивает самоотверженности, героизма, глубокой преданности интересам своего народа, солидарности с СССР тысяч членов арабских компартий.

 

Шепилов и разворот в сторону насеровского Египта

 

Когда к власти в Египте пришли «Свободные офицеры», то вначале отношение к ним в Москве было более чем скептическое. Главным критерием оценки новых сил в ту пору была та дистанция, которая отделяла их от местных коммунистов. В Египте эта дистанция оказалась очень значительной.

Коммунистическое движение в Египте было слабым, раздробленным. Коммунистические группы объединяли в лучшем случае сотни людей, главным образом из прогрессивно мыслящей интеллигенции. Но в 1922 году Социалистическая партия Египта была признана в качестве члена Коминтерна и стала называться Коммунистической партией Египта. В печатном органе этой партии «Аль-Хисаб» («Счет»), а также в каирской газете «Аль-Ахрам» была опубликована программа КПЕ. В ней впервые, в отличие от всех буржуазных партий страны, были высказаны многие положения, которые «вторым рождением» оказались выдвинутыми «Свободными офицерами». Среди них «передача в собственность нации Суэцкого канала». КПЕ просуществовала недолго. Все члены партии были репрессированы в 1924 году после крупной забастовки на текстильной фабрике в Александрии. Первый генеральный секретарь КПЕ Антун Марун умер в тюрьме. Все это произошло в то время, когда в Египте было вафдистское правительство, возглавляемое Саадом Заглулом.

После этого коммунистическое движение существовало в виде небольших групп, и лишь в 1947 году они объединились в коммунистическую организацию, принявшую название Движение за национальное освобождение (ХАДЕТУ). В программе этой организации, насчитывавшей около двух тысяч членов, говорилось о том, что она ведет борьбу в интересах рабочего класса и в качестве «путеводной звезды избирает марксистско-ленинскую теорию классовой борьбы». Эта программа, которая была опубликована за год до свержения короля Фарука, отнюдь не расположила к египетским коммунистам «Свободных офицеров».

Многие египетские коммунисты и им сочувствующие были честными, преданными своей стране патриотами, хорошо подготовленными в интеллектуальном плане, что проявилось на более поздних этапах, когда на индивидуальной основе началось их сотрудничество с режимом Насера. Однако непосредственно после свержения короля Фарука доминировала напряженность в отношениях «Свободных офицеров» с коммунистами, несмотря на то что после переворота в Египте политзаключенные были выпущены из тюрем.

Не все египетские коммунисты поддерживали начавшиеся преобразования. Максимализм мешал многим из них оценить по достоинству первые шаги нового руководства. Так, один из деятелей ХАДЕТУ, Анвар Малек, характеризуя первую аграрную реформу, писал, что она лишь ограничила, а не ликвидировала помещичье землевладение и поэтому ею «был удовлетворен посол США».

Подобные абстрактные, не связанные с египетской реальностью негативные оценки, часто в преувеличенном виде, доводились советским посольством в Каире до руководства СССР. Они совпадали с оценками и сирийских, иракских, ливанских коммунистов. По псевдоидеологическим соображениям складывалось явно отрицательное отношение к новому египетскому режиму. Не следует забывать, что все это имело место до XX съезда КПСС и культ Сталина сохранялся в неприкосновенном виде не только до, но и в первые годы после его смерти. Это касалось особенно его идеологического наследия, которым руководствовались все, имевшие то или иное отношение к выработке и осуществлению внешнеполитического курса Советского Союза. А главной мыслью Сталина в его короткой речи на закрытии XIX съезда партии в октябре 1952 года было: национальная буржуазия «выбросила за борт» знамя национально-освободительной борьбы — его должны подобрать коммунисты.

Изменения в отношении Кремля к насеровскому Египту связаны с именем Дмитрия Трофимовича Шепилова. Этот образованный, порядочный человек с яркой внешностью — стройный, с красивым, мужественным лицом — прожил нелегкую жизнь. В 1926 году он окончил юридический факультет МГУ, затем Институт красной профессуры. Во время Великой Отечественной войны добровольцем пошел на фронт и закончил ее в звании генерал-майора. Десять лет проработал в газете «Правда», в том числе ее главным редактором. Стал секретарем ЦК КПСС и министром иностранных дел Советского Союза. Но на Пленуме ЦК КПСС 22 июля 1957 года был обвинен в присоединении к «антипартийной группе Маленкова — Кагановича — Молотова», выступившей против Хрущева. Снятый со всех занимаемых постов, Шепилов был исключен в 1961 году из партии и восстановлен в ней только пятнадцать лет спустя.

Как тяжко приходилось этому эрудированному человеку, избранному членом-корреспондентом Академии наук СССР, можно понять из шифротелеграммы за подписью Булганина и Хрущева, которую Шепилов, будучи министром иностранных дел, получил во время одной из своих загранкомандировок: «Перед отъездом дайте по морде этим империалистам».

Уверен, что не в таких вульгарных, но и не в комплиментарных тонах были выдержаны инструкции Шепилову перед его отъездом в Каир на празднование 3-й годовщины египетской революции в 1955 году. Это было первое приглашение советского представителя из Москвы на египетское торжество. Сам факт, что на эту поездку был назначен Шепилов, который тогда был главным редактором «Правды», но представлялся египетскому руководству как руководитель Комитета по международным делам Верховного Совета СССР (Шепилов действительно занимал эту в то время во многом незначительную должность), и то, что прибыл он в Каир рейсовым самолетом с пересадкой в Риме, свидетельствовало о нежелании Политбюро ЦК поднимать планку отношений СССР с Египтом. Скорее всего, Шепилова нацеливали на то, чтобы он осмотрелся и затем доложил об увиденном. Но как хорошо, что эту миссию поручили именно ему — Шепилову.

Далее следует рассказ моего товарища Валентина Александрова, который исполнял тогда обязанности корреспондента ТАСС в Египте, о пребывании Шепилова в Каире. Наблюдения В. Александрова настолько интересны, что остановлюсь на них подробно. В годовщину революции 22 июля на митинге перед тысячами собравшихся с речью выступал Насер. Шепилов сидел перед трибуной в одном из первых рядов. Справа от него находился посол Солод, слева — принявший на себя миссию переводчика советник посольства Соболев, прекрасный знаток арабского языка. Советские представители в Каире, подчиняясь линии Москвы, воспринимали стремление к независимости только в увязке с авангардной ролью местной компартии и сотрудничеством с Советским Союзом. А поскольку в Египте этих слагаемых не было, то о признании прогрессивных сторон в деятельности Насера не могло быть и речи. Более того, поскольку власть здесь взяли военные, разогнав парламент и запретив политические партии, то их режим оценивался как близкий к фашистскому. В оценках посольства доминировало скептически-негативное отношение ко всем заявлениям Насера. Его призывы к борьбе против иностранного засилья воспринимались только как демагогические. Вот примерно с такими оценками и пришел посол вместе с Шепиловым на площадь Ат-Тахрир.

Шепилов впервые столкнулся с чарующим воздействием восточного ораторского искусства. Но еще более внимателен был московский гость к политическому содержанию выступления Насера. А посол Солод, который не знал арабского языка, слушая перевод на русский, вставлял реплики в подтверждение того, что Насеру доверять нельзя: «Типичная демагогия. Какая там независимость? К американцам бегают на поклон».

Шепилов сначала прислушивался к словам посла. Но вскоре они перестали интересовать его, и он горячо присоединялся к аплодисментам участников митинга. Через какое-то время Шепилов одобрительно реагировал чуть ли не на каждый пассаж выступления Насера — об углублении земельной реформы, о развитии национальной экономики, о подготовке собственных кадров, улучшении образования, медицинского обслуживания, обеспечении деревень питьевой водой.

С первыми же аплодисментами Шепилова посол смолк, прикидывая, видимо, как понять происходящее — как личное желание гостя понравиться насеристам или как проявление нового курса Москвы. На всякий случай он сменил маску пренебрежительного равнодушия на выражение заинтересованного участия и вместе с Шепиловым, но сдержаннее аплодировал речи Насера.

После митинга Шепилов поставил вопрос об организации его личной встречи с президентом Египта. О содержании этой сердечной встречи Шепилов доложил в Москве. Доклад его не был предан гласности. Но о многом говорит тот факт, что, уезжая из Каира, Шепилов взял с собой многочисленные фотоснимки военного парада египетской армии, вооруженной в основном винтовками времен Первой мировой войны и несколькими единицами устаревшей бронетехники.

 

Миссия Микояна: Касем альтернатива Насеру?

 

С Ираком все обстояло по-другому. Иракская революция 1958 года была сразу встречена весьма положительно в Советском Союзе главным образом потому, что она, в Москве это хорошо понимали, выбивает основу из-под Багдадского пакта. Сказался и позитивный опыт, уже накопленный в отношениях с египетскими революционными националистами. В ответ на высадку американских морских пехотинцев в Ливане и английских солдат в Иордании Министерство обороны СССР объявило о проведении маневров в Туркменском и Закавказском военных округах с участием Черноморского флота. К маневрам присоединилась Болгария. Советский Союз и все члены Варшавского договора сразу признали правительство Касема. На Западе с этим не спешили. Особенно негативную позицию занимал Лондон, но в Госдепартаменте США думали по-другому, опасаясь, что непризнание подтолкнет Ирак в объятия Насера. Через английского посла в Вашингтоне Худа американские опасения были доведены до Форин офис. В конце июля — начале августа Турция, Иран, Пакистан, а затем Великобритания и США признали новое иракское правительство.

4 августа на заседании Президиума ЦК КПСС (в то время Политбюро было преобразовано в Президиум) Хрущев заявил, что признание западными державами правительства Касема означает, что они «…не помышляют организовывать нападение на Иракскую Республику или на другие страны Арабского Востока». «Это была наша главная цель, — сказал Хрущев, — и, так как она достигнута, отдан приказ остановить военные учения». Руководивший учениями маршал Гречко был отозван в Москву. В беседе с египетским маршалом Амером 9 июня 1963 года Хрущев сказал: «Советский Союз решил тогда оказать поддержку и защиту иракской революции. Чтобы сдержать Турцию, Пакистан и Иран, которые могли разгромить революцию, мы провели военные маневры на наших границах с Турцией и Ираном, а также на болгаро-турецкой границе».

Советское руководство было расположено к Касему, даже когда он начал войну с курдами. Однако не думаю, что в Москве были довольны тем, что спасение Касема в 1959 году сопровождалось кровавой расправой иракских коммунистов с мятежом баасистов в Мосуле, поднятым Шаввафом. Мятеж этот был поддержан Насером, который резко ужесточил антикоммунистическую линию, — были проведены аресты коммунистов и в египетской, и в сирийской частях ОАР. Это начало сказываться на его отношении и к СССР. Насер демонстративно показывал свои возможности преодолеть тот разрыв, который образовался у Египта с Соединенными Штатами незадолго до создания ОАР. Навряд ли в Москве могли испытывать удовлетворение, когда он отказался выполнить просьбу об ознакомлении советских представителей со всеми документами, которые после переворота в Ираке были переданы из штаб-квартиры Багдадского пакта в Каир. Египетское руководство ответило о готовности передать СССР лишь отдельные из них выдержки. Не исключаю, что египетское руководство довело до американцев свой отказ передать Москве документы Багдадского пакта. Во всяком случае, X. Хейкал пишет, что отказ был вызван тем, чтобы США не подумали о превращении Египта в «советскую марионетку», и тогда, добавляет Хейкал, «.будущие отношения Египта с Вашингтоном покрылись бы плесенью».

Можно представить реакцию в Москве и тогда, когда по решению Насера, а это стало известно, была опубликована на арабском языке и распространялась изданная в США брошюра «о кровавых делах» Советского Союза в Венгрии в 1956 году.

Советско-египетские связи напряглись. Завязалась резкая, нелицеприятная публичная полемика, в том числе на высшем уровне. На таком фоне после победы революции в Ираке в советском руководстве стало распространяться мнение, что следует пальму первенства отдать генералу Касему. Даже такой умный человек и опытный дипломат, как А.И. Микоян, находясь в Багдаде, сказал Касему 14 апреля 1960 года: «Мы всегда поддерживали и поддерживаем независимую Иракскую Республику и высоко ценим политику позитивного нейтралитета, которую она проводит (это была правильная констатация, но дальше Микоян решил развить свою мысль. — Е. П .). Мы надеемся, что эта политика будет своего рода образцом для других стран. Это поднимает еще выше ваш авторитет среди других арабских стран. Насер хотел объединить арабские страны, он завлек Сирию, но поступил с ней очень плохо, так что больше нет охотников присоединяться к нему. Совершенно запутавшись, он решил объявить войну коммунизму, начал проводить антикоммунистическую кампанию, но это еще больше подорвет его авторитет. Насер хотел сделать с Иракской Республикой то же самое, что и с Сирией. Если вы, — сказал Микоян, обращаясь к Касему, — хорошо и правильно, на демократической основе поведете дело, это будет иметь большое значение для всего Ближнего Востока. Народы будут сравнивать вас с Насером, и это сравнение будет не в пользу Насера».

В конце концов с двух сторон — СССР и Египта — победила линия на восстановление и развитие отношений. Насер к этому пришел через освобождение коммунистов из тюрем, проведение целого ряда мер в экономике в интересах народных масс и убедившись, что Запад, в том числе США, не может быть союзником независимого Египта. Москва пришла к этому, все больше рассчитывая на политическую эволюцию Насера как главы Египта и признаваемого в арабском мире лидера. Отказ от догматических представлений об «идеологической чистоте» такого лидера тоже сыграл свою роль в том, что СССР вернулся к политике сближения с Египтом.

Можно считать, что после распада египетско-сирийского государства и вплоть до кончины Насера Советский Союз уже никогда не пытался искать альтернативу насеровскому Египту в виде опоры на другие арабские радикальные режимы. И эта линия оставалась неизменной, несмотря на то что случались и коллизии, и спады в советско-египетских отношениях. Развивая многосторонние связи с Сирией, Ираком, Советский Союз не противопоставлял свою политику на этих направлениях курсу на партнерские связи с Египтом.

Что касается Ирака, то вскоре после прихода к власти Касем установил в нем диктаторский режим. В стране назревал кризис. Антикасемовские настроения быстро росли в армии, которую он считал опорой своей власти. Обострились его противоречия с бывшим соратником, полковником Арефом, который возглавил оппозицию. Ареф был снят со всех занимаемых постов и приговорен к смертной казни. Касем помиловал его, выслав из страны, но Ареф тайно вернулся и возглавил заговор по его смещению. Внутренний кризис способствовал усилению позиций Коммунистической партии Ирака, которая превращалась в реальную силу, опирающуюся на все более расширяющуюся поддержку масс. Именно это, а не диктаторские замашки Касема, теперь уже всерьез встревожило Вашингтон и Лондон.

Весной 1959 года США и Великобритания сделали вывод, что Касем «скатывается в лагерь крайне левых». Между тем именно в это время Касем уже стал другим — начались аресты среди коммунистов, кровавая война с курдами на севере Ирака. Но Касем прежний или Касем меняющийся одинаково не устраивал и Вашингтон, и Лондон.

В середине 80-х годов ветеран ЦРУ Майлс Коплэнд в беседе с журналистами американского агентства Юнайтед Пресс Интернешнл признал, что ЦРУ после прихода к власти генерала Касема поддерживало «очень тесные связи» с враждебной ему иракской партией «Баас». Именно в то время молодой Саддам Хусейн стал участником заговора по свержению и убийству Касема. Саддама поселили в квартире на улице Аль-Рашид в Багдаде по соседству с Министерством обороны Ирака. Автор книги «Нечестивый Вавилон» Адель Дарвиш убежден, что ЦРУ было прекрасно осведомлено о всех аспектах подготовки покушения и что связником ЦРУ с Саддамом был иракский стоматолог, одновременно работавший и на египетскую разведку (мухабарат).

Само покушение потерпело неудачу: погиб водитель генерала, а Касем, который залег на полу автомашины, был лишь ранен в руку. Саддаму, легко раненному в ногу неудачным выстрелом другого заговорщика, удалось при помощи ЦРУ и египетской разведки бежать сначала в свой родной город Тикрит, а затем в Сирию, откуда агенты египетских спецслужб помогли ему переехать в Бейрут. Там его начала опекать местная резидентура ЦРУ, которая оплачивала ему квартиру и прочие повседневные расходы. Спустя некоторое время ЦРУ помогло Саддаму в переезде в Каир. В 1963 году он вернулся в Ирак и возглавил разведку партии «Баас».

В феврале 1963 года переворот, в подготовке которого приняли участие сотрудники ЦРУ, работавшие под крышей американского посольства, привел к захвату и расстрелу Касема. На его место через короткий срок официально пришел Ареф.

Приход к власти баасистов после убийства Касема ознаменовался кровавыми расправами с коммунистами — погибли тысячи членов партии и ей сочувствующие. Они стали жертвами резни, учиненной национальной гвардией, созданной заговорщиками. Их убивали, врываясь в дома или прямо на улицах. Списки и адреса коммунистов были подготовлены ЦРУ.

Отношения СССР с Ираком были практически сведены на нет после свержения и убийства Касема, которое сопровождалось кровавой вакханалией баасистов против коммунистов. Неприкрытая враждебность советского руководства к Абдель Саляму Арефу, приход которого к власти в Ираке ознаменовался антикоммунистической бойней, иллюстрирует рассказ моего друга Олега Ковтуновича, к огромному сожалению так рано ушедшего из жизни. Будучи советником посольства СССР в Египте, он переводил в 1964 году беседу Хрущева с Насером. После участия в торжествах в Асуане по случаю перекрытия Нила оба лидера решили расслабиться — на яхте «Хурия» пошли порыбачить. Настроение было приподнятое. Насер решил представить Хрущеву иракского президента Арефа, который находился на борту.

«Ареф — патриот, — сказал Насер, — он стремится к сближению с Советским Союзом и просит развивать эти отношения с чистого листа, перевернув горестную страницу».

Хрущев, не стеснявшийся, как обычно, в выражениях, ответил: «Да я с ним на одном поле с… не стану». Когда Олег замялся с переводом, Хрущев на него прикрикнул: «Переведи слово в слово». Правда, потом Насеру удалось как-то смягчить обстановку.

 

Прорыв в отношениях с сирийской «Баас»

 

Потепление, а в дальнейшем развитие отношений СССР с Сирией впрямую зависели от того, как воспринимали в Москве сирийских баасистов — Партию арабского социалистического возрождения (ПАСВ). Сначала это восприятие складывалось под впечатлением, что сирийские баасисты поддерживают своих иракских сотоварищей по партии, которые проводят откровенную кровавую антикоммунистическую линию. Негативным образом сказывалось, что сирийская ПАСВ рассматривалась до поры до времени в качестве единой, без наличия различных, даже противоположных по своим политическим позициям групп.

Став корреспондентом «Правды» в Каире, я уже через несколько месяцев получил указание из редакции вылететь в Дамаск. Был октябрь 1965 года. В результате этой поездки в «Правде» появилась статья под названием «Многоэтажный Дамаск». Она начиналась с описания, что в дамасских домах, высота которых ограничивалась высотой минаретов мечетей, несколько этажей уходило в землю, но не просто в виде подвальных. Вокруг таких этажей существовало пространство, отводимое под цветы, деревья, — своеобразные садики ниже уровня надземной части здания. С дальнего расстояния трудно было определить, сколько этажей в таком доме. Это можно было сделать, только приблизившись к нему вплотную. С такой весьма своеобразной архитектурой для меня и ассоциировалась сирийская «Баас». Статья «Многоэтажный Дамаск» была первой публикацией в «Правде», которая в то время задавала тон всей советской прессе, о неоднородности сирийской «Баас», о существовании в ней прогрессивных сил.

В основе статьи лежали встречи и беседы в Дамаске с рядом баасистских деятелей. Одним из них был председатель Всеобщей федерации рабочих профсоюзов Халед Джунди. Будучи баасистом, он в беседе со мной открыто противопоставлял свою точку зрения на будущее развитие Сирии платформе основателей его партии — Битара и Афляка. Встретился я позже и с его братом Абдель Каримом Джунди. Он тоже подчеркивал необходимость отхода от застоя — преобразования сельского хозяйства в интересах крестьян — и настаивал на изъятии земель у помещиков и создании крестьянских кооперативов. Оба брата и многие другие категорически возражали против антикоммунизма верхушки ПАСВ. Позже я узнал, что после появления моей статьи Халеда Джунди хотели исключить из партии, но не успели, так как 23 февраля 1966 года произошел переворот, было свергнуто правительство Битара и к власти в Дамаске пришло левое крыло партии, к которому принадлежали оба брата.

Первый заместитель министра иностранных дел СССР В.В. Кузнецов был у Насера, когда тому передали информацию египетской разведки о перевороте, происшедшем в Сирии. Насер поделился с Кузнецовым информацией, которая вызывала неподдельную тревогу у египетского президента. После приема у Насера Кузнецов рассказал руководителям советского посольства в присутствии корреспондента «Правды», что по полученной информации в Дамаске в результате кровавого захвата власти свергнут Битар, который в последнее время стремился улучшить отношения с Каиром, а власть захватили те, кто был недоволен этой тенденцией. Со слов Насера, Кузнецов охарактеризовал пришедших к власти как правых и «противников насеровского Египта».

В этот же день мне позвонил по телефону заместитель главного редактора «Правды» и дал указание вылететь в Дамаск. Сделать это было нелегко. Рейсовые самолеты в Дамаск не летали. Полетел в Бейрут, и вместе с чехословацким и польскими корреспондентами поехали на автомашине к границе с Сирией. Она оказалась закрытой — сирийцы пропускали только своих граждан, возвращавшихся на родину. Вернулись в Бейрут ни с чем. Тогда я решил лететь из Бейрута в Багдад на чешском самолете, который делал техническую посадку в Дамаске. Меня предупреждали, что не удастся остаться в Сирии. Почти так и вышло — в дамасском аэропорту мне было заявлено сирийским офицером, что я буду немедленно отправлен обратно в Бейрут. Но офицер разрешил все-таки позвонить моему знакомому по прежней поездке в Дамаск Абдель Кариму Джунди, который после переворота, как выяснилось, контролировал работу сирийских спецслужб. Удивленный офицер услужливо посадил меня в прибывшую от Джунди машину, и я оказался в Дамаске.

Помогла моя статья в «Правде» «Многоэтажный Дамаск», и передо мной были открыты двери лиц, пришедших к власти. Остановлюсь на встрече 3 марта с премьер-министром Зуэйном — я был первым иностранцем, которого он пригласил для беседы. До этой встречи во время разговоров с братьями Джунди, руководителями Сирийской компартии, министром иностранных дел Ибрагимом Махусом уже успел удостовериться, что пришли к власти в Сирии отнюдь не правые, а противники правого руководства «Баас», что это отнюдь не антинасеристы, а, напротив, люди, стремящиеся установить хорошие отношения с Египтом. Поэтому, выслушав рассказ Зуэйна о прогрессивных намерениях его правительства, сказал ему: «Завтра, насколько знаю, будет ваша пресс-конференция. У меня точные данные, что в Каире воспринимают вас как противников насеровского Египта. Думаю, что было бы полезно опровергнуть, причем решительно, эти домыслы». На следующий день Зуэйн это сделал. Я был рад, что внес хоть какую-то лепту в то, чтобы «на ровном месте» не создавались противоречия между Египтом и Сирией.

А в Москве все еще находились, очевидно, под впечатлением первичных оценок Насера. Во всяком случае, два моих первых материала с явно позитивной оценкой происходящих в Сирии событий в «Правде» не опубликовали. Задержали публикацию и интервью с Зуэйном. Послом в Дамаске в то время был Анатолий Александрович Барковский. Он тоже нервничал по поводу реакции руководства МИД СССР на его объективную информацию. После нашей продолжительной беседы о происходящем в Сирии Барковский направил шифротелеграмму в Москву с предложением вызвать меня для доклада. 11 марта по вызову из редакции «Правды» я вылетел в Москву и на следующий день докладывал в ЦК о своих беседах и впечатлениях. Барковский и, естественно, я были довольны предпринятой им инициативой. Послу подтвердили из МИДа правильность его оценки происшедшего в Сирии, а мои материалы пошли на страницы газеты. 24 марта я вновь прилетел из Москвы в Дамаск.

Конечно, небо над Сирией еще далеко не очистилось в то время, но стало ясно, что к власти пришли силы, готовые устанавливать тесные отношения с Советским Союзом. Однако по-настоящему сближение между СССР и Сирией произошло уже после того, как к власти в 1970 году пришла более радикальная мелкобуржуазная группа под руководством Хафеза Асада.

Кстати, первая моя встреча с X. Асадом произошла еще в марте 1966 года. После февральского переворота и моей беседы с премьер-министром Зуэйном я был приглашен на демонстрацию в годовщину создания баасистской партии. На трибуне стояли новые руководители. Меня представили подъехавшему уже во время демонстрации и поднявшемуся на трибуну командующему сирийскими ВВС Хафезу Асаду. Его охраняла группа автоматчиков, которые были настороже и зорко вглядывались в ряды проходивших мимо трибуны, — ситуация пока не устоялась, а переворот 23 февраля был самым кровавым из всех происшедших ранее в Сирии.

Интересно, что, когда в 70-х годах я встретился с президентом Асадом и напомнил ему о нашем знакомстве, он был искренне удивлен. «Неужели вы тот самый корреспондент „Правды“, с которым я тогда познакомился на демонстрации?» — спросил он.

 

 

Глава 6

Отсутствие коммунистической перспективы

 

Настрой советского руководства в 50-60-х годах в поддержку коммунистических партий арабских стран не заслонил реальность: отсутствие коммунистической перспективы на Ближнем Востоке. Я уже писал, что в Москве не сразу это поняли и не сразу сориентировались в пользу арабских революционных националистов. Однако такая ориентация произошла. И возможно, события в Судане и НДРИ окончательно перечеркнули колебания тех, кто верил хотя бы в «точечную» перспективу победы и сохранения у власти в арабском мире коммунистических или прокоммунистических сил.

 

Суданская компартия против Нимейри: к чему это привело

 

Первый раз в Судане я был в январе 1966 года, уже после свержения военной диктатуры генерала Аббуда. К власти пришли Национально-юнионистская партия (НЮП) и наиболее реакционная — «Аль-Умма». После ликвидации военного режима Суданская коммунистическая партия (СКП) находилась в течение нескольких месяцев на легальном положении, но незадолго до моего приезда был принят закон о запрете деятельности СКП, и она снова ушла в подполье, сохранив при этом серьезное влияние в стране. Правящие партии полностью отвергали возможность присутствия СКП в политической жизни Судана.

Однако враждебное отношение к местным коммунистам тогда не сказывалось на стремлении верхушки НЮП и сторонников реформ в партии «Аль-Умма» — были и такие — развивать отношения с Советским Союзом. И председатель НЮП Аль-Азхари, и тридцатилетний лидер «Аль-Уммы» Сиддик аль-Махди, вокруг которого группировались партийные «реформаторы», прямо говорили мне об этом. А когда я посетил министра информации — уммовца, то увидел на его столе фотографию сына, студента исторического факультета Ленинградского университета. «Я послал его на учебу в Лондон, — сказал министр, — а он захотел учиться в СССР». Рассказали мне и о другой интересной детали. В ноябре 1965 года в Хартуме собрались толпы демонстрантов с антикоммунистическими лозунгами. Именно в это время председатель «Аль-Уммы» Сиддик аль-Махди пришел на открытие Советского культурного центра в суданской столице и выступил с теплыми словами в адрес СССР.

25 мая 1969 года группа армейских офицеров под руководством Нимейри осуществила переворот. Сразу же после прихода к власти Нимейри я вылетел из Каира в Хартум, имея задание редакции «Правды» встретиться с лидерами и победившего восстания, и Суданской компартии, которая вышла из подполья. 29 мая состоялась моя встреча с секретарем СКП Абдельхаликом Махджубом. Вот что он сказал мне (цитирую по своей записи): «Новый режим прогрессивный. В подготовке и осуществлении переворота приняла участие группа армейских коммунистов. Но коммунисты не намерены растворяться в Революционном совете, созданном Нимейри. В правительство, правда, включили несколько коммунистов, но в личном качестве, на основе, как сказал премьер-министр, их личных заслуг. Выбрали неплохих товарищей, но при их назначении не советовались с ЦК Суданской коммунистической партии. Мы будем продолжать бороться за то, чтобы новая власть была связана с революционным народом, а для этого она нуждается в равноправном партнерстве с компартией, которая представляет собой на данный момент единственную реальную силу, способную работать в народных массах». Фраза «в равноправном партнерстве» резанула слух. Сомнения в такой постановке вопроса подкрепились после того, как встретился с генералом Джафаром Нимейри.

Эта встреча состоялась на следующий день, 30 мая, в здании Генерального штаба. Помог мне стать первым иностранцем, который увиделся с руководителем переворота, мой коллега — превосходный востоковед Шота Курдгелашвили, возглавлявший Советский культурный центр в Хартуме. Он имел отличные отношения со многими суданцами, оказавшимися близкими к новому руководству. Был только пятый день после свержения старого режима. Новая власть еще не стабилизировалась, ей активно противостояли Народно-демократическая партия и партия «Аль-Умма», возглавлявшие две крупнейшие религиозные секты Судана. Навстречу мне на внутренний деревянный балкон здания Генерального штаба вышел усталый человек в рубашке цвета хаки, с красными от недосыпа глазами. Это был генерал Нимейри. Познакомились, и он согласился ответить на несколько моих вопросов для публикации в газете. Интервью с ним я смог передать только связью из советского посольства, как мы говорили, «поверху». Иных возможностей не было, так как телефоны в Хартуме не работали. Это, пожалуй, был единственный случай, когда на шифротелеграмму, содержащую мои вопросы и ответы Нимейри, была наложена резолюция всемогущего главного идеолога партии — секретаря ЦК КПСС М.А. Суслова: «опубликовать в „Правде“».

Приведу это интервью дословно, так как оно отражает те идеи, с которыми пришел к власти режим Нимейри. С такой оценкой согласился и прилетевший со мной на одном самолете из Каира в Хартум мой близкий товарищ Ахмед Хамруш, который вручил Нимейри послание Насера и беседовал с ним.

«— Не могли бы вы обрисовать основные моменты текущего положения в Судане? — спросил я.

— Новая власть стабилизируется. Нам удалось взять управление страной в свои руки. Свергнутый нами режим прогнил. Мы пользуемся поддержкой преобладающей части населения. Мы исполнены решимости сокрушить все те силы, которые выступят против народа. Революция должна защищаться.

Мы не должны позволить превратить юг Судана в базу контрреволюции. Мы провели многочасовое совещание с правительством по этому поводу. Проблема юга сложна, ее не решить в день или два. Но мы поставили целью урегулировать ее, и мы это сделаем. Мы предоставим национальные права племенам юга, которые отличаются по этническим, религиозным и языковым признакам, в рамках единого Суданского государства. Будет предложена определенная форма автономии. Перед нами пример решения национального вопроса во многих странах, в том числе в Советском Союзе.

— Какие формы может принять внутреннее развитие Судана в ближайшем будущем?

— После прихода к власти 25 мая мы запретили митинги и демонстрации, чтобы реакция не смогла воспользоваться ими для создания беспорядков и трудностей. Но мы не думаем, что можно править страной лишь административными методами. Мы не мыслим будущее без широкой народной активности, без единства всех прогрессивных сил, включая и Суданскую компартию. Конечно, при этом мы будем учитывать национальные и религиозные особенности Судана.

— Что намерено предпринять ваше руководство в области экономического строительства в Судане?

— Революционный совет создан для того, чтобы обеспечить условия для развития страны по прогрессивному пути. Практические меры, в том числе экономические, будет осуществлять гражданское правительство. Главная цель — развить крайне отсталую национальную экономику, а для этого Судан располагает огромными природными ресурсами. Экономическое развитие должно служить народу. Уже первое мероприятие правительства по снижению цен на товары первой необходимости — соль, чай, кофе — показало, что мы заботимся о народе.

Мы намерены реорганизовать существующую администрацию по производству хлопка. Новый административный аппарат будет создан на здоровой экономической основе, отвечающей интересам крестьян-арендаторов и государства. Правительство приняло решение аннулировать прежнюю задолженность арендаторов-хлопкоробов.

С целью подрыва нашей революции реакционные элементы пытаются посеять сомнения среди масс, распространяя слухи, будто бы правительство намерено национализировать частную собственность. Это ложные слухи. Революционное правительство, сознавая роль суданского и иностранного капитала в экономической области, отдает отчет в том, что наша страна будет с многоукладной экономикой, в которой государственный сектор со временем должен занять преимущественное положение…»

На мой вопрос о внешней политике Судана генерал ответил так: «Мы будем со всеми теми силами, которые ведут борьбу против колониализма. Одним из первых дипломатических шагов нового руководства было признание Германской Демократической Республики. С большой признательностью относится суданский народ к СССР за огромную помощь, которую он оказывает освободительной, антиимпериалистической борьбе арабов за свои права. Мы видим свое будущее в многостороннем сотрудничестве со всеми дружественными странами, в том числе с Советским Союзом».

Хорошо помню свое ощущение удовлетворенности от услышанного. Задержался с Нимейри еще на несколько минут, а на Хартум как-то сразу спустилась черная жаркая ночь, и на балконе начали расставлять раскладушки — члены Революционного совета проводили здесь дни и ночи, отдавая сну лишь несколько недолгих часов. У шлагбаума, которым перекрыты ворота, застыли броневики.

К сожалению, многим из тех идей, которые прозвучали в интервью Нимейри, не суждено было сбыться. Произошло это не в последнюю очередь из-за сектантской линии руководства СКП. Такая линия совмещалась с поистине героической деятельностью суданских коммунистов, готовых жертвовать и жертвовавших собой в интересах народа.

От тех идей, с которыми пришел к власти, Нимейри окончательно отошел после того, как ему удалось, надо сказать, с большим трудом, подавить заговор против него в 1971 году. В числе заговорщиков находилось руководство Суданской коммунистической партии.

Я уже писал, что столь опекаемые нами арабские компартии подчас не ставили в известность ЦК КПСС о своих планах и даже о готовящихся акциях по свержению режимов, с которыми Советский Союз поддерживал тесные отношения. Так поступили руководители Суданской коммунистической партии в 1971 году, приняв активное участие в заговоре против Нимейри, с правительством которого развивалось тесное сотрудничество Советского Союза. Большое число наших специалистов находилось в Судане, в том числе и в армии, которая была оснащена советским современным оружием.

Мне представляется авантюрным участие СКП в заговоре с целью свержения Нимейри. Арестованный заговорщиками, Нимейри был освобожден его сторонниками, а руководители тех, кто хотел его свергнуть, были приговорены к смертной казни. Б.Н. Пономарев, находившийся в это время в Каире, ночью, подчеркнув срочность своей миссии, пришел в сопровождении посла к президенту Садату и просил его связаться с Нимейри, чтобы предотвратить приведение в исполнение приговора в отношении секретаря ЦК Суданской компартии Абдельхалика Махджуба и ряда других руководителей СКП. Нимейри ответил Садату: «Слишком поздно, они уже казнены».

После драматичного возвращения во власть Нимейри резко ушел вправо в своей политике внутри страны и внешнеполитическом курсе. С возможностью демократического развития Судана было покончено. Нимейри отошел от прогрессивных преобразований, незадолго до этого начавшихся в экономике. Резко активизировались процессы исламизации страны, жизни общества в целом. Нимейри объявил, что законодательство Судана будет отныне связано с шариатом. Ухудшившаяся экономическая ситуация, вновь вспыхнувшая война на юге, растущая социально-политическая нестабильность привели к тому, что в результате бескровного переворота в апреле 1985 года Нимейри был свергнут и эмигрировал в Каир. За этим последовал тур смены правителей Судана. Духовные лидеры распространили свое влияние на все стороны жизни. Был создан Национальный исламский фронт во главе с шейхом Хасаном аль-Тураби. Он стал одновременно и председателем парламента, и генеральным секретарем правящей партии Национальный конгресс (ПНК).

Десятилетие — с 1989 по 1999 год — фактического правления аль-Тураби привело к тому, что страна превратилась в прибежище исламских экстремистов. Судан был занесен Соединенными Штатами в список стран — спонсоров террористических организаций. После лишения саудовского гражданства в Судане в течение нескольких лет находился глава «Аль-Каиды» бен Ладен. Подозревают, что там прятался и террорист Карлос.

В декабре 1999 года военное руководство Судана во главе с президентом генералом Амаром аль-Башаром, стремясь вывести изможденную страну из международной изоляции и закончить войну на юге, отправило аль-Тураби в отставку со всех занимаемых им постов. Постепенно страна начала приходить в себя.

 

Южный Йемен: разрушительный левацкий уклон

 

Теория некапиталистического развития, или социалистической ориентации, изобретенная в СССР, подразумевала два этапа: первый — национально-демократический и второй — народно-демократический, уже более близкий к социализму. Ко «второму поколению стран социалистической ориентации» была отнесена Народная Демократическая Республика Йемен (НДРЙ) на том основании, что независимость Южного Йемена была завоевана под руководством революционной организации, которая с самого начала поставила целью создание социалистического общества, а в ходе борьбы за независимость и в дальнейшем — на этапе государственного строительства — образовалась авангардная партия, провозгласившая своей идеологией научный социализм.

Такая констатация не могла не порождать надежды на то, что в социалистическом лагере, руководимом Советским Союзом, появится арабская страна, которой будет НДРЙ. Подобным надеждам не суждено было сбыться. Практика, методы социалистического строительства в СССР и других странах, принадлежавших к социалистической системе, не выдержали столкновения с реальными общественными потребностями и интересами. Здесь я не хотел бы разбирать минусы и плюсы этой конкретной практики. Вместе с тем следует отметить, что пример НДРЙ свидетельствовал о пагубности «прыжка» к социализму без учета реальной социально-экономической и политической обстановки в стране, о неизбежности распространения левацких идей у организаторов такого «прыжка», о том, что коммунистический строй вообще не имел перспективы в арабском мире на данном этапе исторического развития.

14 октября 1963 года в Южном Йемене было поднято антиколониальное восстание во главе с Национальным фронтом (НФ), который обозначил в качестве конечной цели построение социализма. В результате многолетней вооруженной борьбы 30 ноября 1967 года была провозглашена независимость Южного Йемена. Новое правительство, состоящее из членов Национального фронта, было поддержано крестьянами, немногочисленным рабочим классом, мелкой буржуазией, интеллигенцией, Народно-демократическим союзом, созданным в начале 60-х годов Абдаллой Баазибом. Левые, занимая в то время преобладающие позиции в руководстве, базировались непосредственно на территории Южного Йемена, а генеральный секретарь Кахтан Мухаммед аш-Шааби и его окружение находились в Каире.

Еще до завоевания независимости проявились серьезные разногласия. Они усилились в результате того, что первое правительство было сформировано представителями умеренного крыла. Премьер-министром стал Аш-Шааби, поддерживаемый Египтом. На IV съезде фронта в начале марта 1968 года левое крыло во главе с Абдель Фаттахом Исмаилом, который был министром культуры, потребовало немедленного проведения аграрной реформы, создания государственного сектора в экономике, роспуска старой армии, полиции и образования на их базе Народно-революционной армии. Многие из этих требований вошли в решения, принятые съездом, однако не были претворены в жизнь под давлением стоявшего на правых позициях высшего офицерства, которое пыталось осуществить государственный переворот.

В начале 1968 года в Адене я беседовал с Абдаллой Баазибом, Абдель Фаттахом Исмаилом, генсеком Конгресса профсоюзов Адена Мухаммедом Авляки, президентом Аш-Шааби. Из этих бесед можно было вынести твердое впечатление, что левые, исходя из лучших побуждений, пытаются форсировать преобразования во всех сферах жизни Южного Йемена, не учитывая отсутствия реальных предпосылок для такой радикальности. Хотя племенная структура на юге Йемена во время правления англичан оказалась размытой в гораздо большей степени, чем на севере, большую силу в стране сохранили султаны — крупные феодалы. Закрытие Суэцкого канала после его национализации оставило в Адене без работы десятки тысяч людей. Перед уходом англичане в три раза повысили зарплату офицеров и солдат. Первые стали получать более 200 английских фунтов стерлингов, а солдаты от 60 до 80 фунтов. Для Адена это была огромная сумма. Создавалась армейская каста, которая, конечно, препятствовала тем действиям, что могли ее ослабить. Население находилось под влиянием радиопропаганды из Саудовской Аравии против социальных преобразований, которые «могут способствовать отторжению ислама».

Фактически игнорируя все эти реалии, Абдель Фаттах Исмаил сказал мне: «Так как мы избрали путь научного социализма, оказание помощи нам — долг Советского Союза. Таким образом, он оказывает помощь и себе, а мы в это время должны заняться социалистическими преобразованиями. Это необходимо и для защиты революции. Имея широкую народную базу фронта, мы должны создать политическую партию. Наш долг — поставить на верный путь республиканский режим и на севере (то есть в Йеменской Арабской Республике (ЙАР). — Е. П .). Они должны предоставить большие возможности народу для претворения в жизнь республиканских революционных лозунгов».

Гораздо сдержаннее относился к планам преобразования на юге и к отношениям с севером президент Кахтан аш-Шааби. Он говорил о необходимости поэтапности решения вопросов, проведении экспериментов. Подчеркивая «огромную отсталость» страны, он сказал: «Мы хотим сделать ставку на предоставление концессий иностранным компаниям, в том числе дружественных стран, но не на неравных условиях, как это было в прошлом… Государство будет, но только в будущем, направлять внешнюю торговлю. Мы должны уделять в первую очередь внимание социальному развитию деревни. В некоторых деревнях даже нет колодцев для питьевой воды. Мы рассчитываем на помощь СССР, но наш главный принцип, чтобы эта помощь ни в коей мере не затрагивала нашу свободу и суверенитет». Ни о научном социализме, ни о марксизме-ленинизме Аш-Шааби не говорил.

Перелистывая пожелтевшие листы моих записных книжек, из которых цитирую южнойеменских руководителей, я снова и снова прихожу к мысли, что однозначное отнесение Аш-Шааби к «правым оппортунистам», как это делали левацкие элементы на месте и, кстати, некоторые у нас, в СССР, абсолютно необоснованно. Аш-Шааби лучше, чем многие другие, чувствовал обстановку, меньше подвергался «начетническому» влиянию. Не изменило позиции левого крыла Национального фронта, руководимого Абдель Фаттахом Исмаилом, то, что в результате острой политической борьбы он отмежевался от крайне экстремистской группировки, пытавшейся взять власть вооруженным путем для незамедлительного перехода широким фронтом к социалистическим преобразованиям. Члены этой группировки после подавления мятежа бежали за границу.

Исмаилу и его окружению удалось в течение первых двух лет независимости страны укрепить свои позиции. 22 июня 1969 года они взяли власть в свои руки, обвинив Аш-Шааби в нарушении принципа коллективного руководства. Он был арестован, а летом 1970 года убит «при попытке к бегству». Офицерство и государственный аппарат были подвергнуты чистке.

В 1978 году была создана Йеменская социалистическая партия (ЙСП). Нужно сказать, что провозглашение партии отложилось на несколько лет опять из-за существенных разногласий между теми организациями, которые в нее вошли. А дальше на отношения внутри ЙСП стали все больше влиять племенные связи. Начала выдвигаться группировка, возглавляемая Салемом Рубейа Али (Сальмином), за которым стояли племена из трех провинций. Опираясь на них, Сальмин решил вывести Исмаила из состава президентского совета и взять власть в свои руки. Но заговор был раскрыт, а Сальмин расстрелян. В партийной печати группировку Сальмина обвиняли одновременно и в «левацких загибах», и в сращивании с «правым оппортунизмом».

После провала заговора Сальмина началась борьба между Исмаилом и Али Насером Мухаммедом, в результате которой победил Мухаммед, и Исмаил был вынужден написать просьбу об отставке «в связи с плохим состоянием здоровья». Пленум ЦК партии снял Исмаила со всех занимаемых им высших партийных и государственных постов, и он эмигрировал в Москву. Али Насер Мухаммед стал генеральным секретарем ЦК ЙСП и сохранил при этом пост председателя Совета министров республики. Вскоре он был избран и председателем президиума Верховного народного совета.

Как обычно это бывает, в вину отстраненному от власти были поставлены все «семисмертные грехи»: и авантюрные попытки объединить юг и север Йемена военным путем, и экономические просчеты. Между тем некоторые несовпадения в позициях двух лидеров левых сил, очевидно, не были главной причиной раскола: превалирующим мотивом борьбы между ними было стремление к власти.

В январе 1983 года Абдель Фаттах Исмаил прибыл в Аден по поступившему приглашению вернуться на родину и войти в руководство партии. Вскоре истинная причина такого решения Али Насера Мухаммеда, принятого, казалось бы, в интересах единства партии, стала более чем очевидной. Абдель Фаттах Исмаил и его сторонники были застрелены прямо на первом же заседании политбюро ЦК ЙСП. Но этим драма не завершилась. В Адене вспыхнули кровопролитные столкновения, унесшие жизнь 10 тысяч человек. Сторонники Али Насера Мухаммеда были разгромлены, а ему самому удалось бежать на север — в Йеменскую Арабскую Республику.

В декабре 2005 года мне довелось после долголетнего перерыва побывать в Йемене — в Сане и Адене. Встретился и с президентом Йеменской Республики Салехом, и с премьер-министром Абдель Кадером Баджамалем. В разговоре с премьером одной из тем стало прошлое страны, о котором он хорошо осведомлен. Баджамаль в 1980 году был избран членом ЦК Йеменской социалистической партии и стал министром промышленности и председателем Комитета по нефти и минеральным ресурсам. А в январе 1986 года был обвинен в связях с бывшим генсеком ЙСП Мухаммедом и осужден на три года. Судя по такому «мягкому» приговору — десятки были расстреляны, — он непосредственно не участвовал во «фракционной деятельности», но три года провел в тюрьме. По рассказу Баджамаля, левацкие замашки тогдашнего руководства страны достигли критической отметки. Дело даже доходило до того, что заключенным — всем без разбора — запрещали читать Коран, книги, где упоминалась религиозная тематика. Их заставляли штудировать марксистскую литературу.

После объединения страны в 1990 году Баджамаль был избран депутатом парламента Йеменской Республики и стал членом постоянного комитета правящей партии «Всеобщий народный конгресс».

Этот широко образованный экономист говорил о тех совершенно неоправданных жертвах, которые стали результатом левацких загибов руководителей Южного Йемена. «Настоящая революция, — сказал он мне, — началась с объединения севера с югом».

Конечно, Йемен все еще остается слаборазвитой страной, во многом с племенным устройством. Но даже визуально можно отметить большие перемены, происшедшие за последние пятнадцать лет, — широкое строительство в городах, большое число автомобилей. Многие кадры учились в Советском Союзе, несколько членов правительства были выпускниками вузов стран Восточной Европы. Мне сказали, что пять министров в правительстве говорят по-русски.

Характерно — и это было очень плохо, — что в советской печати мы избегали какой бы то ни было критики арабских компартий. Резкие оценки звучали только в адрес тех коммунистических групп, которые в условиях разгоравшейся идейно-политической борьбы между Коммунистической партией Советского Союза и Коммунистической партией Китая выбирали своей «путеводной звездой» КПК. Но таких было совсем немного в рядах арабских коммунистов. Может быть, именно идеологическое противостояние между КПСС и КПК и не позволяло выступать даже с косвенной критикой «своих», просоветских арабских компартий, а это загоняло их болезни вглубь.

В конце концов коммунистическое движение в арабском мире сошло с политической сцены, и это случилось даже несколько раньше прекращения деятельности КПСС и распада Советского Союза. Но было бы при этом неправильным считать, что коммунистическое движение в арабском мире не сыграло никакой роли в его истории. Оно, даже совершив ошибки и испытывая трудности, способствовало положительной эволюции мелкобуржуазных сил в арабском мире.

 

 

Глава 7

На передний план выходят США

 

Стратегической для Соединенных Штатов задачей на Ближнем Востоке после Второй мировой войны было сохранение контроля над огромным нефтяным потенциалом региона. Конфронтация с СССР добавила к этой задаче другую — создание вблизи советских границ американского военного плацдарма. Подчас эти две цели было трудно уложить в одно русло. США сделали ставку на укрепление связи с арабскими монархиями — основные месторождения нефти находились на их территориях. Такая ставка предопределила необходимость маневрирования по вопросу создания военных блоков на Ближнем Востоке. Соединенные Штаты, например, отказались от участия в Багдадском пакте, хотя не просто поддерживали его, а сами создавали этот блок руками Лондона. Их сдерживал резкий негативизм к Багдадскому пакту Саудовской Аравии, которую отталкивало от пакта участие в нем Ирака, — отношения Саудитов с Хашимитами были далеко не безоблачными.

От непосредственного военного присутствия на Ближнем Востоке США удерживали также попытки построить мосты к насеровскому Египту. Но к концу 1956 года стало ясно, что это не удается. То, что по многим причинам не сработала тройственная интервенция 1956 года против Египта, несомненно, привело к росту симпатий к Египту, к арабскому национализму не только в арабских странах, но и в так называемом третьем мире в целом. Возросло влияние Египта, революционизирующее арабский мир.

В таких условиях в январе 1957 года была провозглашена доктрина Эйзенхауэра.

 

Доктрина Эйзенхауэра: конец флирта с арабским национализмом

 

В доктрине говорилось о намерении США оградить страны Ближнего Востока от коммунизма и его агентов. Для этого США готовы были использовать все свои возможности, вплоть до прямого вмешательства в дела ближневосточных стран. Не думаю, что в Вашингтоне в то время не понимали, что реальной угрозы коммунизма на Ближнем Востоке не существует. Имея достаточно надежные источники информации, Вашингтон, по идее, не должен был исходить из того, что СССР намерен устанавливать коммунистические режимы в арабских странах. Антикоммунистическая упаковка доктрины Эйзенхауэра, очевидно, призвана была расположить к ней в первую очередь монархических союзников США в арабском мире. Совершенно ясно, что они не отнеслись бы благосклонно к доктрине, если бы была обозначена ее нацеленность против какой-нибудь арабской страны, в том числе и Египта. А на самом деле доктрина Эйзенхауэра, судя по ее содержанию, по той обстановке, в которой она появилась, и по событиям, последовавшим после ее провозглашения, как раз и была направлена на то, чтобы нейтрализовать влияние насеровского Египта — «союзника СССР на Ближнем Востоке». Одновременно целью доктрины было установление американской монополии в ближневосточных делах уже без посредничества Великобритании или Франции.

После провозглашения доктрины посол США, очевидно получив соответствующие инструкции из Вашингтона, изменил даже тон в разговорах с Насером. 31 марта 1957 года в загородной резиденции президента на Барраже Насер рассказал об этом разговоре советскому послу в Египте. В ответ на слова Насера, что он «стремится улучшить отношения с США», американский посол заявил ему «от имени президента США Эйзенхауэра»: «Пока вы, египетское правительство, близки Советскому Союзу, мы не можем пойти ни на помощь вам, ни на улучшение наших отношений». Насер ответил ему: «США хотят нас подтолкнуть к самоубийству — сначала отказаться от дружественных отношений с Советским Союзом, а потом пойти на поклон к Эйзенхауэру, с тем чтобы США взяли нас за горло и диктовали свои условия».

Этот разговор Насера состоялся с американским послом после возвращения того из США, где он имел встречи со своим руководством.

В связи с окончанием флирта США с насеровским националистическим режимом все большее место в американской политике стало принадлежать Израилю. Значение Израиля возросло не только в связи с тем, что он становился одной из опор проведения ближневосточного курса США. Во время холодной войны Израиль стал прямым американским союзником в противоборстве с Советским Союзом. Уникальная в этом плане роль Израиля не ограничивалась пропагандистской деятельностью, но охватывала даже военную область. В войнах с арабами проходили важные для американских конструкторов испытания на поле боя современных американских вооружений, а после таких войн Израиль поставлял в США захваченную советскую военную технику. И не только непосредственно после войны. Так, например, израильская разведка завербовала иракского летчика, который за миллион долларов и убежище для членов его семьи в 1965 году похитил самолет МиГ-21, который был переправлен в США. Руководитель МОССАДа Амит передал руководителю ЦРУ Ричарду Хелмсу, что американцы смогут составить теперь более реалистичное представление о боевых возможностях МиГов и усовершенствовать свои истребители. Аналогичная история произошла с самолетом МиГ-23, который в 1989 году был похищен сирийским летчиком, завербованным МОССАДом. Израиль «поделился» также информацией с ЦРУ и разведкой ВВС США о захваченном в результате десантной операции новейшем радаре, установленном на египетских позициях у Суэцкого канала.

Далеко не последнюю роль в выработке американского курса на Ближнем Востоке сыграло общественное мнение в США, которое в немалой степени создавалось израильским лобби, особенно в конгрессе и средствах массовой информации. О характере распространенных в Соединенных Штатах настроений по поводу роли Израиля в американской политике свидетельствуют хотя бы выступления на слушаниях в конгрессе США, состоявшихся в 1970 году (еще до острых событий «черного сентября» в Иордании). Один из американских политологов, И. Кеннан (не путать с Дж. Кеннаном, который мыслил совсем по-иному), озвучив мнение ряда участников слушаний, сказал, что без существования Израиля «Иордания давно уже была бы поглощена либо Египтом, либо Сирией и на очереди стоял бы Ливан». Такую же судьбу он предрек Северному Йемену, Саудовской Аравии и эмиратам Персидского залива.

Кеннан пошел еще дальше: по его словам, не было бы Израиля, «…русские поспешили бы заполнить вакуум, созданный англичанами в Адене». И нужно сказать, что в Соединенных Штатах так думали в ту пору многие.

С момента провозглашения доктрины Эйзенхауэра начался этап наступательной американской политики, направленной на создание антинасеровского лагеря в арабском мире. В Иордании, где за три месяца до провозглашения доктрины на выборах победили пронасеровские силы и премьер-министром стал Сулейман Набулси, с помощью ЦРУ было организовано свержение его правительства. Соединенные Штаты поспешили заявить, что устанавливают сумму 50 миллионов долларов в качестве ежегодной выплаты Иордании.

Свержение Набулси сопровождалось доведением до Насера израильской угрозы оккупировать Западный берег реки Иордан, если он попытается вмешаться в иорданские события, а Саудовская Аравия (это хотел сделать Ирак, но Израиль через США воспрепятствовал этому) перебросила в Иорданию несколько тысяч солдат. Между тем нет оснований считать, что Насер в период нахождения на посту премьера Набулси пытался «оседлать» иорданский режим, хотя у него в то время было достаточно сторонников в этой стране.

Доктрину Эйзенхауэра сразу приняли Израиль, а также президент Ливана Шамун, за ним последовали король Сауд, король Иордании Хусейн и премьер-министр Ирака Нури Сайд.

 

США и радикальный исламизм

 

Как это ни звучит парадоксально, особенно после 11 сентября 2001 года, когда президент Буш провозгласил войну с международным терроризмом, направив ее острие против агрессивного исламизма, США сами широко использовали в своих интересах исламские экстремистские организации, особенно в то время, когда Советская армия вступила в Афганистан.

Многие считали и продолжают считать, что США поддерживали и вооружали моджахедов, выступавших под знаменами ислама, чтобы заставить Советский Союз уйти из Афганистана. Такая поддержка, дескать, служила благому делу. Это явное заблуждение. Не кто иной, как Збигнев Бжезинский, бывший советник по национальной безопасности, в своем интервью, опубликованном в 1998 году в «Ле нувель обсерватер», признался, что направил президенту Картеру записку еще до вхождения советского воинского контингента в Афганистан, в которой предложил снабдить оружием моджахедов для того, чтобы подтолкнуть СССР к… интервенции для сохранения просоветского режима в Афганистане. «Мы сознательно увеличили возможность того, что Советский Союз направит войска в Афганистан», — заявил Бжезинский. По его словам, такая «секретная операция была отличной идеей», поскольку создавала вероятность, что «СССР получит свою вьетнамскую войну».

Вот так. Прибегнули к безрассудной поддержке исламизма, лишь бы добиться своих целей в конфронтации с Советским Союзом. Такая безрассудная — еще раз повторю это определение — политика способствовала трагедии 11 сентября 2001 года. Ведь уже в те времена среди афганских моджахедов распространились лозунги создания исламского халифата, которые взял на вооружение бен Ладен. И уже тогда все популярнее становился призыв обрушиться на США после того, как русские уйдут из Афганистана.

Кстати, никто не может обвинить Советский Союз в том, что в противоборстве с Соединенными Штатами во время холодной войны он тоже опирался или просто использовал исламские экстремистские организации. СССР работал не в белых перчатках, но хорошо понимал, насколько опасно содействовать укреплению исламского экстремизма.

Другим заблуждением можно считать утверждение, что США использовали агрессивный исламизм впервые в связи с ситуацией, сложившейся в Афганистане. Еще в начале 60-х годов прошлого столетия США решили использовать в арабском мире те силы, которые не просто защищали исламские ценности, но были готовы при этом действовать методами террора. Когда стало ясно, что Египет не удалось припереть к стене после поражения пронасеровских сил в Иордании, при участии ЦРУ был создан исламский центр «Братьев-мусульман» в Женеве, на базе которого готовилось убийство Насера. Несколько попыток физического уничтожения Насера окончились либо неудачей, либо от них по тем или иным причинам были вынуждены отказаться.

ЦРУ в 50-х годах, с помощью компании «Арамко», создало в восточной части Саудовской Аравии сеть небольших исламских групп, чтобы в случае необходимости задействовать их в своих операциях. Неизвестно, каким образом эти группы использовались, но их создание ЦРУ является фактом.

Особое внимание использованию исламского фактора в борьбе против арабского национализма Соединенные Штаты уделяли при президентстве Линдона Джонсона (1963–1969). Если кто-либо из американского истеблишмента даже заикался о близорукости такой политики, его немедленно осаживали. Это была первая волна поддержки Соединенными Штатами радикального исламизма.

В период нахождения в Белом доме Джонсона США резко ужесточили свой курс не только на Ближнем Востоке. Правительство Джонсона начало войну во Вьетнаме, осуществило вооруженное вмешательство в Доминиканской Республике. Что касается Ближнего Востока, то при Джонсоне, можно считать, закончился тот некоторый спад в американо-египетской напряженности, который произошел во время президентства Кеннеди. У Насера с Кеннеди сложились неплохие отношения, они никогда не встречались, но переписывались. После убийства Кеннеди американо-египетские отношения вновь напряглись. Сначала пошла пропагандистская кампания против Насера, затем окружение президента Джонсона сделало окончательную ставку на выдвижение короля Саудовской Аравии на лидерство в складывавшейся антинасеровской исламской оппозиции.

 

Йемен: неудавшаяся попытка контратаковать

 

Чувствуя, что Саудовская Аравия усилиями Соединенных Штатов становится центром притяжения антиегипетских сил, Насер начал контригру. В 1962 году в «подбрюшье» Саудовской Аравии — Йемене умер имам Ахмад, а его наследник Мухаммед аль-Бадр оказался свергнутым через неделю после кончины отца. Бадру удалось скрыться: когда в полдень вся охранявшая его стража пошла поесть, он незамеченным, в женском платье, выбрался на осле через задние ворота. Нет прямых данных, свидетельствующих, что переворот произошел в результате заговора, осуществленного по каирскому сценарию. Но и предшествовавшие и последовавшие вслед за переворотом события позволяют предположить, что египетские спецслужбы не были индифферентными наблюдателями.

Так или иначе, но СССР не был осведомлен со стороны Египта о готовившемся перевороте в Йемене. Конечно, нельзя сказать, что советская разведка не располагала никакими данными о накалявшейся обстановке в этой стране, но полковник Абдалла ас-Саляль, пришедший к власти в Сане после свержения монархии, ни по какой линии не был связан с Советским Союзом. Более того, у СССР существовали хорошие отношения с имамом Ахмадом, которого лечили московские врачи, и с его наследником Бадром, посетившим нашу страну в конце 50-х годов. В СССР обучались студенты и курсанты из Йемена. Многие из них вернулись домой после провозглашения республиканского строя.

Москва никогда не пренебрегала отношениями с арабскими монархиями. Не только не воздвигались идеологические барьеры, но ни разу Советский Союз не был каким бы то ни было образом замешан в действиях по смене монархических режимов в арабском мире. Руководствовались логикой: изменение социально-политического строя может произойти только в случае вызревания внутренней, а не экспортируемой извне революционной ситуации. Она определялась как невозможность народных масс жить по-старому и неспособность руководить ими старыми методами. Пожалуй, единственный раз СССР отступил от этого принципа, введя войска в Афганистан в то время, когда революционная ситуация там не существовала.

Но после того как произошел переворот в Йемене, СССР не остался в стороне и активно поддержал Египет, в том числе не только политически, но и подкрепив его военно-транспортными средствами. Здесь проявилась уже логика другого рода: стремление помочь насеровскому Египту, который после крушения объединенного государства с Сирией все больше разворачивался в сторону СССР. К тому же Советский Союз не мог пройти мимо того, что прогрессивным переменам в Йемене реально угрожали силы, координируемые и поддерживаемые извне, а Египет им противостоял.

Революцию в Йемене начала группа молодых офицеров. По роду своей службы они не раз выезжали в Каир и не скрывали своего восторга по поводу тех мер, которые проводил Насер в своей стране. Такое восприятие египетской действительности было более чем естественным на фоне средневекового застоя в Йемене. Родо-племенная структура с всесилием шейхов, с самодержавной, беспрекословной властью главного из них — имама, который одновременно был духовным вождем самой сильной в стране мусульманской секты зейдитов, сохранилась в Йемене почти в первозданном виде. Кстати, полковник Саляль возглавил восстание против монархии, будучи начальником охраны Бадра, а до этого пять лет по приказу имама Ахмада просидел на цепи в буквальном смысле этого слова в яме, куда ему сбрасывали еду.

Из всего изложенного не следует, что Йемен оставался полностью оторванным, отгороженным от всего мира. Эхо событий, происходящих в других странах, доходило до Ходейды, Саны, Таиза. Это во многом подготовило и провозглашение республики. Не миновало Йемен и эхо национально-освободительного движения. Действия Англии в соседних султанатах Южной Аравии, в Адене вызвали гневный протест сотен тысяч йеменцев. Сюда протекали слабые ручейки, берущие начало из мощного потока развития мировой техники, культуры. Но, пробиваясь в Йемен, XX век зачастую вплетался здесь в удивительный клубок противоречий.

Нагляднее всего демонстрировал жизнь монархического Йемена дворец имама Ахмада в Таизе, где он провел последние годы своей жизни. По заданию редакции я прилетел в Йемен вскоре после свержения имама и имел возможность побывать в той комнате, в которой сохранилось в нетронутом виде все, что его окружало. Ахмад, по-видимому, очень любил часы — ими были увешаны все стены. Но бой часов не доносил до него отзвуки времени. Под стенными часами рядом с кроватью имама лежала кожаная плетка, которой он стегал своих слуг и наложниц. На бюро под стеклом фотография, на которой имам у красочной арки городских ворот Саны, испещренных изречениями из Корана, наблюдал за публичной казнью — палач приводил в исполнение приговор суда, определившего, сколькими ударами сабли должна быть отделена от тела голова несчастного. Тут же кандалы. На мой недоуменный вопрос сопровождавший меня йеменец ответил, что они использовались по приказу имама, стража заточала в них любого, кто мог вызвать гнев правителя. А на другой стене — фотография Юрия Гагарина. Имам аккуратно вырезал ее из журнала. На небольшом письменном столе два спортивных стартовых пистолета. Имам стрелял в себя из этих пистолетов в присутствии стражи, чтобы доказать: его не берут никакие пули. Посреди комнаты на треножнике портативный экран, а перед ним небольшой проектор. Каждый день для имама крутили кино, но этот зал был единственным «кинотеатром» на весь Йемен. Имам категорически запрещал своим подчиненным смотреть кинофильмы.

Наконец, еще один «экспонат». На тумбочке у кровати — коробочка с сильно действующим ядом, на всякий случай. Ему не пришлось принимать яд. Но деспотическое правление было свергнуто через семь дней после его кончины.

Сразу же в йеменские события оказались втянутыми Объединенная Арабская Республика — на стороне республиканцев — и Саудовская Аравия — на стороне монархистов. Саудовская Аравия при этом руководствовалась отнюдь не дружбой с Бадром или его покойным отцом Ахмадом — между королевскими дворами Эр-Рияда и Таиза существовала давняя вражда. Однако Саудовская Аравия опасалась, что йеменские события перехлестнут через ее границу. А ОАР стремилась укрепиться на территории Йемена, создав контрбаланс саудовской антинасеровской политике. В отношении внутрийеменской борьбы определились и США, и Великобритания. Вашингтону ни к чему был проегипетский Йемен, расположенный на пороге американской нефтяной империи на Аравийском полуострове. А в Лондоне беспокоились не только о нефти, но и о будущем английской военной базы в Адене.

По просьбе республиканцев, оказавшихся в тяжелом положении после того, как Саудовская Аравия стала широко поддерживать и вооружать те йеменские племена, которые остались верны монархии, Насер направил свои войска в Йемен. Многотысячная регулярная армия была задействована в боях.

Но конфликт приобретал затяжной характер. Под давлением событий начались переговоры Саудовской Аравии с ОАР.

24 августа 1965 года в городе Джидде было подписано соглашение между президентом Насером и королем Фейсалом, которое предусматривало проведение референдума не позднее 23 ноября 1966 года с целью определить будущее страны, введение переходного периода с временным правительством, прекращение вмешательства со стороны Саудовской Аравии и по мере этого постепенный вывод египетских войск из Йемена.

Судя по всему, к этому моменту король Фейсал, который сменил на этом посту своего брата Сауда, подавшегося в эмиграцию в Каир, стал тяготиться антинасеровским грузом, взгроможденным на его плечи. Насер, в свою очередь, приходил к пониманию, что он может увязнуть в Йемене, а это свяжет ему руки в самом Египте и за его пределами и, что самое главное, чрезвычайно ослабит сопротивляемость в случае вооруженного конфликта с Израилем.

Подписанное соглашение, казалось бы, создавало условия, благоприятные для решения йеменским народом своей судьбы без вмешательства извне. Так, в Хараде в конце ноября 1965 года была созвана конференция политических сил Йемена. Несколько подробностей, которые, как мне кажется, лучше помогают понять обстановку. В Сану из Каира я летел на советском военно-транспортном самолете Ан-12 с группой египетских солдат. Герметичной была только пилотская кабина, и египтяне сидели в кислородных масках. А мне повезло. Командир, майор Забияка, позвал меня в кабину, где я проспал всю пятичасовую дорогу в ногах у наших летчиков, — был ему очень благодарен за это. Несколько раз к нам приближались саудовские истребители, но прибыли мы на место без приключений. Майор Забияка рассказал, что сделал уже больше двухсот вылетов. Труд у наших военных летчиков в тот период был поистине каторжным: пять часов лету из Каира, через двадцать минут — пять часов из Саны обратно, и так через день; жили в гостинице без семей.

Из Саны в Харад я летел уже на небольшом штабном самолете Ил-14, пилотируемом египетским летчиком. Летели несколько египетских офицеров, три наших корреспондента и группа телевизионщиков из ГДР. Один из этих офицеров оказался знакомым с пилотом, и тот, демонстрируя ему свое мастерство, бросил машину в бреющий полет, метров так тридцать — пятьдесят над пустыней. Ощущение было не из приятных для всех, но первыми возмутились наши немецкие коллеги. Египетский пилот их успокоил. «Чего вы волнуетесь, — сказал он, — я летаю уже два года». Такая бесшабашная самоуверенность сыграла для многих египетских летчиков плохую службу в дальнейшем.

Над Харадом — небольшим селением неподалеку от границы Саудовской Аравии — развевалось республиканское знамя, а вблизи — горы, оседланные монархистами. Военный корреспондент английской газеты «Дейли телеграф» Дэвид Смайли, прибывший на конференцию, уверял, что именно в этих горах — штаб-квартира свергнутого Бадра. Полковник и бывший военный атташе Великобритании в Стокгольме знал, о чем говорил, — он провел в ставке Бадра два с лишним года.

Большой цветной шатер для заседаний окружили колючей проволокой, у прохода стоял бронетранспортер с пулеметами. Палаточный городок конференции охраняли и саудовские, и египетские военные. Главными саудовскими представителями были эмир Абдалла ас-Садр и начальник саудовских спецслужб Рашад Фараон. Его сын поведал гэдээровцам, думая, что они из Западной Германии, а те рассказали мне, корреспонденту Московского радио Александру Тимошкину и корреспонденту «Известий» Леониду Корявину, что ночью он боится заснуть, так как в его палатке два чемодана с золотом для «серьезного разговора» с руководителями племен.

Хорошо запомнился мне первый день работы конференции, когда встречались представители племен, поддерживающих республику, с представителями монархических племен. На наших глазах люди дружески обнимались, целовали друг другу руки, а после первых приветствий еще долго прогуливались по палаточному лагерю, держа, по местному обычаю, друг друга за руки. Но на третий день на военные грузовики спешно грузили палатки и скарб «монархистов», многие из которых протестовали. Их палатки вновь разбили, но уже поодаль от лагеря «республиканцев». С этого момента личные встречи между участниками переговоров прекратились. По словам египетских журналистов, на отселении «монархистов» настояли представители Саудовской Аравии.

Конференция буксовала, лишь на четвертый день приняли повестку дня. Стояла дикая жара, да еще характерная для йеменской Тихамы влажность — ночью лил дождь. Связи с редакциями у советских журналистов не было. На наш вопрос, когда можно будет уехать, следовал ответ: никакая информация не должна утекать, так как это повредит конференции; воевали три года — конференция может продлиться не меньше трех недель. Через неделю все-таки при содействии египтян удалось вырваться из Харада, а конференция закончилась безрезультатно с наступлением мусульманского поста — Рамадана — в декабре.

Не удержусь от рассказа об отношении йеменцев к русским, советским. С нашими геологами, работавшими в нескольких километрах от Саны, столкнулись вооруженные люди из племени, поддерживавшего Аль-Бадра. Узнав, что они русские, их не только отпустили с миром, но и пощадили их охранников — республиканцев, сказав им: разделаемся с вами, если с головы русских упадет хоть один волос.

Йеменские монархисты, поддерживаемые извне, не складывали оружия. Племенная структура общества, не размытая после свержения имама, обеспечивала власть шейхам, которые считали себя полными хозяевами в своих вотчинах.

Когда республиканский режим показал стремление создать сильную центральную административную систему, это механически перевело многих шейхов племен на другую сторону баррикады. Немалое значение при этом имели и ежемесячные золотые субсидии, установленные внешними врагами республики некоторым вождям племен. Многих шейхов пытались сбить с пути решительной поддержки нового режима и пропагандистскими мерами. Новый режим в Йемене искусственно противопоставлялся исламу.

Сопротивлением шейхов племен можно объяснить, в частности, неспособность республиканского правительства создать свою армию в первые годы после переворота. Многократно объявлялся набор рекрутов, создавались военные училища, ряд йеменских офицеров получили военное образование за границей. Но армии как таковой в стране все-таки не было.

Вооруженные силы республики составляли в основном воинские формирования племен. От решения шейха зависело, пустить их в действие или нет. Конечно, немало шейхов племен, в том числе и крупных, сделали выбор в пользу республики. Но это нередко происходило из-за глубоко враждебного отношения многих шейхов к династии Хамид эд-Динов, к которой принадлежал свергнутый с престола Бадр. Даже крупные племенные союзы, не говоря уже об отдельных племенах, по нескольку раз меняли в зависимости от обстоятельств цвета своих флагов.

Более органичной, а следовательно, и более надежной опорой республики стали жители городов — торговцы, ремесленники.

Резкая активизация монархических сил, создавшая реальную угрозу для режима, произошла в конце 1967 — начале 1968 года, когда Каир отозвал свои вооруженные силы из Йемена. Хорошо обученные и вооруженные части крайне нужны были Каиру для восстановления военного потенциала. В политическом плане Каир с удвоенной энергией начал добиваться единства в арабском мире. Это было вполне понятно, и путь к этому лежал через смягчение конфронтации с Саудовской Аравией по вопросу о Йемене, что тоже стимулировало вывод египетских войск из Йемена.

Я был в Хартуме, где в сентябре 1967 года происходила первая после июньской войны арабская встреча в верхах. Йеменский вопрос стал на конференции одним из главных. Была найдена компромиссная формула: Каир обещал осуществить уже в 1967 году вывод войск в ответ на обязательство Саудовской Аравии не предпринимать вмешательства во внутренние дела Йемена.

На этом же совещании был создан комитет содействия решению йеменской проблемы, в который вошли представители Судана, Ирака и Марокко. В Йемене у власти тогда еще был президент Ас-Саляль. Он и группа его приверженцев заняли непримиримую позицию в отношении комитета по перемирию. Я слышал в Хартуме, как министр иностранных дел правительства Ас-Саляля зачитывал заявление, в котором говорилось о непризнании решений, вытекающих из переговоров Насера — Фейсала. Заявление было составлено в очень резких тонах. Министр сказал также, что члены «комитета трех» не получат виз для въезда в Йемен. Правда, после двухчасовой беседы с президентом Насером Ас-Саляль выступил с более спокойным заявлением.

Уже в Хартуме многие считали, что правительство Ас-Саляля доживает последние дни — слишком много стало у него противников в самом республиканском лагере. Некоторые выступали против Саляля по личным мотивам, другие обвиняли его в недостаточной политической гибкости.

Смена правительства в Йемене произошла, когда египетские части покидали эту страну. Ас-Саляль был отстранен, у власти встал Республиканский совет во главе с бывшим премьером Арьяни, который около года провел в вынужденной эмиграции в Каире.

Вслед за этим монархисты предприняли попытку захватить Сану. Арьяни обратился за поддержкой к СССР, который организовал воздушный мост для спасения города. Перебрасывали и медикаменты, и продовольствие, и боеприпасы. В апреле 70-го года гражданская война в стране закончилась. По подписанному соглашению монархисты получили несколько мест в республиканском правительстве. Но формальное прекращение гражданской войны не означало стабилизации внутренней обстановки в Йемене. У власти одна группа сменяла другую. Часто эти смены происходили после убийств главы государства.

Все большее влияние на события в Йемене стало оказывать положение на юге страны, где революционные силы установили контроль над бывшим английским протекторатом Аденом. 30 ноября 1967 года британские войска покинули территорию провозглашенной Народной Республики Южный Йемен, которая в соответствии с конституцией с 30 ноября 1970 года стала называться Народная Демократическая Республика Йемен. Здесь тоже не обошлось без кровавой междоусобной борьбы.

В конце концов север и юг объединились в единое государство, пройдя через распри, вооруженные столкновения, вмешательство в дела друг друга, войну. 22 мая 1990 года было объявлено о создании единой Йеменской Республики. Египет не оставался в стороне от всех этих турбулентных процессов, но активного участия в них уже не принимал.

Можно ли считать, что первоначальное вмешательство Египта в йеменские дела при свержении монархии не было оправданным? Я задаю этот вопрос, так как многие исследователи ретроспективно осуждают Насера за его йеменскую акцию, которая стала тяжелым бременем для Египта. Я не принадлежу к их числу. Не было бы йеменского антимонархического переворота при участии египтян, неизвестно, свернула бы Саудовская Аравия процесс создания на своей территории антинасеровского исламского центра, к чему вели события после провозглашения доктрины Эйзенхауэра. Без революционных изменений в Йемене навряд ли Англия, особенно после потери своей базы в зоне Суэцкого канала, решила бы эвакуировать базу из Адена. Конечно, в Йемене очень трудно происходил и происходит процесс размыва племенной структуры общества. И уж во всяком случае, шейхи республиканского толка не изъявляли готовность приложить усилия для демократизации установленного строя. Но одновременно развились процессы политизации населения, особенно в городах, активизации нарождающейся буржуазии, на первых порах торговой, а затем мелкой и средней в промышленности. Все это создавало предпосылки революционной волны, направленной весной 2011 года уже против республиканского режима, погрязшего в коррупции и ставшего преградой на пути все более осязаемой необходимости идти в ногу с современностью. Но об этом в дальнейшем изложении.

 

 

Глава 8

Начало и конец шестидневной войны: что за кадром

 

Можно считать поворотным пунктом в истории не только Египта, но и всего арабского мира войну, вспыхнувшую 5 июня 1967 года между Израилем, с одной стороны, Египтом, Сирией и Иорданией — с другой. Война, получившая название Шестидневной, привела к оккупации Израилем Восточного Иерусалима, Западного берега реки Иордан, сектора Газа, Голанских высот с постоянно нарастающим числом израильских поселений на этих территориях. Центр тяжести арабских требований в процессе урегулирования с Израилем после Шестидневной войны был перенесен на прекращение заселения этих земель и вывод израильских войск. Шестидневная война на передний край борьбы выдвинула палестинцев, которые сложились как палестинский арабский народ, добивающийся создания собственного государства. Поражение в Шестидневной войне привело к началу размыва «арабского социализма» в Египте. Наконец, поражение в войне 1967 года нанесло серьезнейшую психологическую травму всему арабскому миру.

Проигрыш в войне 1948 года справедливо связывался с коррупцией, продажностью прогнивших арабских режимов, зависимых от колониальных держав. В 1967 году сокрушительное поражение в течение нескольких дней потерпели уже националистические режимы, существующие в независимых арабских странах. К тому же арабы проиграли войну, несмотря на то что обладали первоклассным советским оружием, а в египетской и сирийской армиях уже находились советские военные специалисты.

 

Сокрушительный крах: почему не состоялась отставка Насера

 

Через несколько часов после того, как Израиль начал военные действия, в корпункте «Правды» собрались мои египетские коллеги — журналисты, друзья. Среди них были Мухаммед Ода, Филипп Галяб и другие. Они с восторгом рассказывали о десятках сбитых израильских самолетов — каирское радио через каждые полчаса называло сногсшибательные цифры, суммируя которые можно было представить, что уже в первые часы военных действий уничтожен чуть ли не весь военно-воздушный флот Израиля. А к моменту встречи с моими египетскими друзьями я уже знал от наших специалистов, что на базе Каиро-вест были уничтожены египетские самолеты. Во время первого израильского налета были повреждены взлетные полосы. Наши специалисты настойчиво советовали взлетать на форсаже с рулевых полос и встретить вторую волну израильских самолетов в воздухе. Ни один египетский истребитель не поднялся, и вернувшиеся после заправки израильские самолеты их расстреляли из пушек на земле. Мои коллеги были обескуражены, подавлены этой информацией.

Через пару дней, когда о поражении арабских армий уже широко знали, по Каиру вихрем пронеслось: все из-за того, что на самолетах с израильскими опознавательными знаками летали американские летчики. В 4 часа 20 минут утра 6 июня каирское радио в информационной сводке Верховного командования передало сообщение, что «имеются неопровержимые доказательства, подтверждающие участие США и Англии в воздушных операциях против Египта». Многие считали, что инициатором этой версии был командующий египетской авиацией Мухаммед Сидки Махмуд. С самого утра 5 июня, как выяснилось, он убеждал всех, что «массированность и эффективность авиации противника» свидетельствует об участии в налетах на египетские аэродромы американцев и англичан. По его словам, даже один из египетских летчиков, Хосни Мубарак, якобы видел, что в налете на луксорский аэродром участвовали американские самолеты. Маршал Амер немедленно связался с луксорским аэродромом и лично разговаривал с Мубараком, который сказал, что самолеты были не американские, а израильские. Это был тот самый Хосни Мубарак, который стал впоследствии президентом Египта.

Но обо всем этом не знали в народе, а радио слушали буквально все. «Так где же русские? — в первые дни войны раздавалось повсюду в Каире. — Почему записавшиеся в наши друзья русские не дают отпора американским летчикам?»

Не буду описывать, как разворачивались военные действия, закончившиеся сокрушительным поражением египетской, сирийской и иорданской армий, — об этом много написано, в том числе военными специалистами. «Мы чувствовали себя как во сне. Какой-то кошмарный бред. Неужели наша авиация уничтожена за один день, а наземные силы разгромлены в течение следующего дня? Неужели это такая сила, против которой нельзя устоять более тридцати шести часов?» Эти слова принадлежали Абдель Латифу аль-Багдади — бывшему вицепрезиденту Египта. Они отражали обескураженность египетского общества результатами войны.

Насер отдавал себе отчет в масштабах поражения, а так как считал себя виновным в происшедшем, выступил по телевидению и заявил о своей отставке. Позже целый ряд египетских деятелей и журналистов опубликовали свои версии происшедшего. Многие посчитали выступление Насера 8 июня и многотысячные толпы людей, вышедших на улицы с требованием, чтобы Насер остался у власти, хорошо разыгранным спектаклем. Я не верю в эту версию. Не думаю, что Арабский социалистический союз, которому приписывают организацию народного выступления в поддержку Насера, обладал такой силой, что мог в считаные часы организовать миллионную демонстрацию людей, подавленных поражением, да еще не прибегая ни к какой публичной деятельности. Массовая демонстрация была стихийной. Характерно и то, что Насер позвонил министру информации Фаику и попросил его прекратить передачу по телевидению телеграмм с мест, призывавших его остаться у власти.

Насер был действительно подавлен. Я уверен, что он, искренне решив уйти в отставку, назвал своим преемником Закарию Мохиэддина. Лишь разбушевавшиеся народные массы с призывом, требованием остаться лидером Египта заставили Насера объявить, что он не уходит с поста президента. Но между заявлением об отставке и отказом от нее прошло некоторое время, вначале заполненное появлением на телеэкранах Закарии Мохиэддина. И в это время произошло еще одно событие, которое, как мне кажется, тоже сыграло свою роль.

За день до выступления Насера по телевидению из Москвы пришла шифровка на имя советского посла Д.П. Пожидаева с указанием сообщить Насеру, что Советский Союз безвозмездно восстановит все потерянное египетское вооружение, включая авиацию и танки. Пожидаев не успел передать это Насеру до его заявления об отставке — Насер в течение трех дней никого не принимал, а посол получил указание сообщить о принятом в СССР решении только президенту Египта. Я и мой товарищ Вадим Михайлович Синельников — советник нашего посольства по связям с Арабским социалистическим союзом — пришли к Пожидаеву с настойчивым предложением заявить Насеру, что если он останется на своем посту, то в таком случае Советский Союз восполнит все потери египтян в вооружении. По словам посла, когда он сказал об этом Насеру, тот прослезился. Трудно утверждать, что именно это главным образом побудило Насера отказаться от отставки. Однако это не могло не оказать на него воздействия. Реакция Насера во время встречи с Пожидаевым убедительно свидетельствовала об этом.

Позже заведующий отделом ЦК Л.М. Замятин, который находился на срочно созванном в Москве заседании стран — участниц Варшавского договора, рассказал, как в момент обсуждения Л.И. Брежневу передали телеграмму советского посла в Каире, который докладывал, что решил объединить призыв советского руководства к Насеру сохранить за собой пост президента Египта с обещанием СССР поставить ему все потерянное в Шестидневной войне вооружение. «Насер просил выразить его огромную благодарность советскому руководству», — говорилось в телеграмме, которую Брежнев зачитал вслух.

 

Маршал Гречко о египетской армии: Насер блефует

 

Как началась война? Вокруг этого много наносного, сплетен, фальсификаций. Но существуют и отдельные, известные только небольшому кругу лиц эпизоды, которые проливают свет на действительный ход событий.

За несколько месяцев до того, как вспыхнула война, в Каир прибыл командующий войсками Варшавского договора маршал Гречко. После того как он встретился с советскими военными специалистами, его пригласил к себе президент Насер. Беседу переводил советник нашего посольства, прекрасный знаток арабского языка С.Б. Аракелян. Позже он поделился со мной впечатлениями. Насер спросил у Гречко, что он может сказать о состоянии египетской армии? Маршал Гречко, очевидно стремясь поднять престиж советских военных советников, которые уже в течение определенного времени находились в Египте, сказал: «Ваша армия может выполнить любую задачу на данном театре». Далеко не уверен, что Насер пропустил это замечание мимо ушей. Конечно, не только констатация, высказанная Гречко, повлияла на его решение провести демонстрацию силы, но так или иначе он верил в возросшую боеспособность вооруженных сил и решил этим воспользоваться. При этом Насер не хотел инициативно начинать военные действия — в этом у меня нет сомнений.

Было ли это широко задуманным блефом? Я бы выразился точнее — демонстрацией силы. Египет не помышлял о превентивном ударе, но вместе с тем, ошибочно преувеличивая возможности своих вооруженных сил, предполагал, что сможет противодействовать Израилю даже в том случае, если тот начнет первым. Это, очевидно, понимали и в Израиле. 22 декабря 1967 года, то есть через полгода после войны, «Гаарец» опубликовала интервью тогдашнего начальника штаба израильской армии И. Рабина, который признал: «Существует разница между концентрацией войск с целью начать войну и таким движением, которое может закончиться войной, но не нацелено на войну и представляет собой нечто другое. Я думаю, что последнее было в основе насеровского мышления».

Когда Насер отдал приказ войскам направиться на Синай, то вереница танков, машин с солдатами ночью прошла мимо окон посольства США в Каире. Было ясно, что Насер хотел через американцев запугать Израиль. 16 мая посол СССР в Каире Пожидаев вместе с военным атташе Фурсовым встретились с военным министром ОАР Бадраном, который, по сообщению посла в Москву, весьма серьезно подчеркнул возможность нападения израильской армии на Сирию. «Если это произойдет, — сказал Бадран, — то ОАР немедленно выступит в защиту Сирии». Зная о постоянных столкновениях на границе с Сирией, Пожидаев решил уточнить, что имеет в виду Бадран под словом «нападение». Посла и военного атташе можно было понять — им предстояло доложить в Москву о намерениях, стоявших за передислокацией египетских войск на Синае. Бадран уточнил, что под нападением Египет будет рассматривать вооруженное наземное вторжение с целью захвата части территории. Бадран подчеркнул, что конфликты и вооруженные пограничные столкновения не считаются нападением и сирийцы полностью с этим согласны. Ознакомившись с донесением Пожидаева, Москва еще больше убеждалась в том, что Насер не настраивается на превентивные действия.

16 мая начальник штаба египетской армии генерал Мухаммед Фавзи передал командующему силами ООН индийскому генералу Рикхи: «Я отдал приказ вооруженным силам Объединенной Арабской Республики быть готовыми предпринять действия, если Израиль начнет агрессию против какого-либо арабского государства. С целью осуществления этих указаний была отмобилизована часть наших войск на восточном фронте в Синае. Для обеспечения безопасности войск ООН, которые сконцентрированы в контрольных пунктах, прошу вас вывести эти войска из этих контрольных пунктов».

Это был шаг, может быть, своего рода экспромт, имевший целью опять-таки запугать Израиль, а не действительно нанести по нему удар. Возможно, что авторами этой акции были египетские военные. Нет никакого сомнения, что это, как и последовавшие действия, осуществлялось подчас импульсивно, без обдумывания заранее, под фанфары всего арабского мира, который поднимал Насера, египетских военных на небывалую высоту. Однако даже в таких условиях Насер осторожничал. Бывший представитель США в ООН Чарльз Йост писал, что текст призыва египетского командования к Генеральному секретарю ООН У Тану не был предварительно одобрен Насером, который, по словам Йоста, не хотел, чтобы чрезвычайные силы ООН были выведены из Шарм-аш-Шейха.

Как и следовало ожидать, Генеральный секретарь ООН не мог пойти на частичный отвод сил, оголяющий участки непосредственного соприкосновения египетской и израильской армий. Но Египет обладал юридическим правом вообще отказаться от размещения всех чрезвычайных сил ООН на своей территории, и У Тан предложил вывести все войска ООН. Здесь Египет попал в самим же расставленные сети. Он вынужден был с этим согласиться. А если египетские войска вошли в Шарм-аш-Шейх, то надо было показать арабскому миру, для чего это делается, и Каир заявил, что закрывает Тиранский пролив для израильского судоходства и тех судов, которые перевозят стратегические израильские грузы.

Нужно сказать, что пролив был открыт за десять лет до этого в результате соглашения 1957 года, по которому Израиль выводил войска с Синая после тройственного нападения на Египет. Значение раскупоривания Тиранского пролива было для Израиля очевидным: до этого Красное море, по сути, было «озером», на котором стоял никому не нужный израильский порт Эйлат.

Но и закрывая пролив, иными словами, возвращая положение к тому, каким оно было до нападения на Египет в 1956 году, Насер хотел избежать военного столкновения с Израилем. Два раза — 27 и 29 мая — он произнес речи, в которых повторил: «Мы не собираемся стрелять первыми, мы не собираемся совершать нападение». И действительно, если бы все ограничилось закрытием Тиранского пролива, это было бы расценено в арабском мире как блестящая победа Насера, который еще больше укреплялся в качестве общепризнанного всеарабского лидера. Насер явно хотел на этом остановиться. И не случайно он сразу же согласился с У Таном, который при поддержке Соединенных Штатов привез в Каир просьбу к Египту воздержаться от инспекции судов, проходящих через Тиранский пролив. Одновременно просьба была адресована Израилю: не посылать никаких судов через залив Акаба, чтобы «испытать решение Египта о закрытии пролива».

Многочисленная информация, добываемая советской разведкой, подтвердила занятую Насером позицию. 26 мая во время встречи с ним премьер-министр Сирии Зуэйн заговорил о необходимости превентивного удара. Насер отверг эту идею. На состоявшемся 3 июня 1967 года закрытом совещании военного руководства Египта и египетских послов Насер заявил: «Я не начну войну первым, потому что этим я поставлю себя под удар перед своими союзниками и другими странами мира». Эта информация была сопровождена сообщением резидентуры КГБ в Каире со ссылкой на правительственные круги ОАР, что в настоящее время стремление Насера заключается в том, чтобы как можно скорее закрепить выигрыш, достигнутый выводом войск ООН. Теперь он будет призывать к выполнению Израилем резолюции по Палестине, однако наряду с этим согласится на создание демилитаризованной зоны в районе, где она была до 1956 года.

Исходя из такой перспективы, СССР поддержал действия Египта. В телеграмме советскому послу в Каире, направленной 25 мая, А.А. Громыко назвал требование о выводе войск ООН из района Газы и Синайского полуострова «оправданным» и «сильным шагом, который произвел соответствующее положительное действие». Советское руководство стремилось к тому, чтобы на этом «оправданном шаге» прекратилась эскалация кризисного развития.

Не хотели опасной эскалации событий и Соединенные Штаты. 1 июня в Египет секретно прибыл личный представитель президента США Джонсона, который передал Насеру просьбу направить в США Амера для конфиденциальной с ним встречи. Насер, думая, что без войны может завершиться предпринятый им маневр, сразу же дал согласие, но на поездку в США другого вице-президента — Закарии Мохиэддина. Уезжая, представитель Джонсона еще раз подтвердил Насеру, что Израиль не предпримет военных действий, пока ведутся дипломатические контакты. А поездка З. Мохиэддина не состоялась, так как началась война.

Однако еще до ее начала позиция США претерпела изменение. Определенную роль в этом сыграла секретная поездка в США главы МОССАДа М. Амита, который встретился с директором ЦРУ Р. Хелмсом и министром обороны Р. Макнамарой. Разведка и американские военные погасили сомнения президента Джонсона, убедив его, что для США выгодно использовать сложившуюся ситуацию и согласиться на израильскую атаку против арабских армий, так как быстрый результат операции предрешен — Израиль легко справится с арабскими армиями. 4 июля Амит доложил Эшколу и некоторым ведущим израильским министрам, собравшимся в доме премьера, что США, по сути, включили «зеленый свет», и на следующий день израильское правительство в полном составе проголосовало за превентивные военные действия. Израиль ударил по арабским армиям и добился быстрой победы.

Наряду с версией, что Насер готовил превентивный удар по Израилю — этот не соответствующий действительности вывод был широко распространен в мире, — появился и другой миф, согласно которому советское руководство якобы подталкивало Египет сначала к демонстрации силы, а потом даже к превентивным военным действиям.

Особое значение придается тому, что советское руководство передало информацию Насеру об израильских войсках, готовых ударить по Сирии. По словам Хейкала, Н.В. Подгорный и заместитель министра иностранных дел В.С. Семенов, с которыми встретился в Москве в середине мая 1967 года Садат, возвращаясь из Северной Кореи, предупредили его в конфиденциальном порядке о концентрации израильских войск на границе Сирии и о том, что нападение планируется на период 18–22 мая. Садат немедленно направил через египетское посольство в Москве шифротелеграмму в Каир.

Известно, что Израиль отрицал планы совершить нападение на Сирию. Предлагалось даже послу СССР в Тель-Авиве выехать к границе Сирии и убедиться, что там не концентрируются войска для броска. Посол совершенно справедливо отказался от этого предложения, так как понимал, что его, несомненно, проведут по тем местам, где нет скопления израильской военной техники и солдат, и, таким образом, его вояж может быть использован для маскировки подготовки наступления на сирийские позиции.

Между тем резидентура советской внешней разведки обладала фактическим материалом о подготовке израильских сил к атаке. К середине мая в израильском руководстве пришли к выводу о необходимости покончить с активностью палестинцев, которых поддерживала Сирия, и предотвратить возможность создания палестинских лагерей на территории, граничащей с Израилем. Рассматривались различные варианты, в том числе широкомасштабная акция сухопутных сил для атаки против сирийских военных баз. Эшкол настаивал на применении авиации, тогда как начальник Генштаба Рабин считал, что операция не должна ограничиться авиационными ударами.

Египет обладал и собственными данными, позволившими делать выводы об обстановке. 22 мая Насер сказал послу Пожидаеву, что 12 мая в Тель-Авиве ряд израильских политиков и военных деятелей выступили с прямыми угрозами войны против Сирии и оккупации Дамаска. В этой беседе с советским послом ясно прозвучал один из мотивов, по которым Насер решился на демонстрацию силы. «Израиль и его покровители, — сказал он, — очевидно, считают, что ОАР завязла в Йемене и не может оказать Сирии эффективную помощь. ОАР должна была доказать беспочвенность такого расчета».

Объективному пониманию позиции СССР мешали не только не соответствующие ей оценки ряда зарубежных политологов, не говоря уже о пропагандистских небылицах, но и некоторые непродуманные, брошенные как бы вскользь слова отдельных советских военных.

X. Хейкал писал, что маршал Гречко, провожая министра обороны Египта Бадрана после его визита в Москву, сказал ему у трапа самолета: «Держитесь твердо, не давайте американцам и кому бы то ни было шантажировать себя. Что бы ни случилось, мы будем с вами». А когда самолет улетел, Гречко, улыбаясь, объяснил присутствовавшим при проводах Бадрана:

«Я просто хотел ему дать посошок на дорожку». Египетский посол в Москве Мурад Галеб тут же передал шифротелеграммой в Каир, что не следует принимать слова Гречко за чистую монету. Но тоже военный, как и Гречко, Бадран, возможно, был другого мнения. Мурад Галеб подтвердил мне, что этот эпизод действительно имел место.

Однако все это ни в коей мере не свидетельствовало о настроениях советского руководства, которое категорически не хотело войны. Более того, когда Бадран, прибыв в Москву, сказал 26 мая Косыгину, что израильтяне, по египетским данным, несомненно ударят и нужно их опередить, Косыгин, отражая мнение всего советского руководства, предостерег от такого развития событий и заявил: «Тогда Египет будет выглядеть агрессором — этого делать нельзя».

Чтобы разрядить обстановку, перед самой войной советское руководство решило организовать в Москве встречу премьер-министра Израиля Эшкола с президентом Насером. Решение Политбюро об организации этой встречи было принято 28 мая. Посол СССР в Каире через маршала Амера запросил мнение президента ОАР по этому вопросу. Насер ответил, что он считает соображения советского правительства «мудрыми и полностью их разделяет». По его словам, «…поскольку ОАР не собирается нападать на Израиль, переговоры Эшкола в Москве не могут нанести ей ущерб». Более того, после визита Эшкола в Москву, как он думает, «.Израиль будет вести себя более спокойно».

В ночь на 2 июня посол СССР в Тель-Авиве М.С. Чувахин получил шифрованную телеграмму из МИДа с пометкой «Вне очереди» с указанием немедленно встретиться с премьер-министром Израиля и передать ему приглашение советского руководства прибыть в тот же день в Москву для конфиденциальной встречи с президентом Насером для урегулирования возникшего кризиса. В три часа ночи советский посол был принят в Иерусалиме Эшколом и Эбаном. После короткого совещания со своим министром иностранных дел Эшкол дал согласие на встречу с Насером в Москве 2 июня. В условиях, когда руководство Израиля заявляло, что Израиль не намерен первым открывать огонь, отказ от предложения Москвы полностью противоречил бы проводимой Тель-Авивом пропагандистской линии. Сказалась, очевидно, и позиция самого Эшкола, который все еще колебался в отношении превентивного удара.

О согласии Эшкола советский посол немедленно доложил в Москву, однако через два часа из МИДа поступила новая шифротелеграмма «вне очереди», в которой Чувахину сообщали, что встреча не состоится. Насер отказался от первоначального согласия на встречу с Эшколом, так как против этого категорически возразил премьер-министр Сирии Зуэйн и находившийся в Москве президент Сирии Атаси. Узнав о негативном отношении сирийцев к его встрече с Эшколом, Насер сказал советскому послу в Каире, что, хотя он не разделяет чрезмерно жесткую линию сирийского руководства, должен, однако, прийти к выводу, что без согласия Сирии встреча, очевидно, не может иметь место. Разъяснения сирийцев сводились к тому, что их позиция была продиктована опасениями антисоветского восприятия факта встречи в арабском мире. Не исключаю, что сирийское руководство верило в возможность с помощью демонстрации силы все-таки заставить Израиль отступить. Если это так, то согласие Эшкола на встречу с Насером могло укрепить сирийцев во мнении, что затяжка сложившегося положения работает в пользу арабов.

Посол Чувахин передал сообщение, полученное из Москвы, Эшколу, который принял известие об отмене встречи с Насером не только без сожаления, но и с явным облегчением, так как переговоры, начатые в Москве, могли бы явно осложнить ситуацию в израильском руководстве. Вместе с тем отсрочка развязки кризиса была невыгодна Тель-Авиву, в том числе потому, что израильская экономика не выдержала бы продления 1 состояния полной мобилизации.

Будучи уверенным, что Египет инициативно не начнет военные действия, советское руководство сосредоточилось на том, чтобы предотвратить их начало со стороны Израиля. 26 мая Косыгин направил через нашего посла в Тель-Авиве телеграмму Эшколу, предупреждая об опасных последствиях, к которым может привести начало войны. В телеграмме правительство Израиля призывалось принять все меры, чтобы не было военного конфликта. Соответствующие письма были направлены президенту США Джонсону, премьер-министру Великобритании Вильсону. В конфиденциальном письме на имя президента Франции де Голля говорилось о готовности СССР поддерживать контакты и проводить двусторонние консультации в связи с обстановкой.

В Израиле в это время сложилась непростая ситуация. Меры, предпринятые Насером, посеяли среди широких слоев населения тревогу — считалось, что до скоординированного арабского нападения на Израиль остались считаные дни. Настроения в обществе не могли не оказать влияния на израильское руководство, но оно все еще колебалось. Этим колебаниям положило конец выступление израильского генералитета и оппозиции в конце мая — начале июня с требованием превентивного удара по арабским армиям. С их точки зрения, было бы серьезной ошибкой не воспользоваться сложившейся ситуацией. Нажиму поддался Эшкол и некоторые другие израильские политические деятели, даже те, кто понимал, что речь со стороны арабов идет о демонстрации, а не о планируемом применении силы. Есть основания считать, что часть израильского руководства не испытывала серьезных опасений (особенно после поездки У Тана в Каир), что Насер реально закроет Тиранский пролив.

 

СССР и США опасаются столкновения

 

Несмотря на очевидный факт поддержки Советским Союзом и Соединенными Штатами различных сторон в войне 1967 года, обе сверхдержавы стремились не допускать перерастания этой войны в глобальное столкновение.

Еще перед началом войны имели место обращения СССР к США и США к СССР с призывом повлиять на своих «клиентов», чтобы не доводить дело до вооруженного столкновения между ними. 27 мая президенту Джонсону был передан сигнал из Москвы, что Израиль планирует атаку на арабские страны. Была высказана просьба — повлиять на Израиль с целью остановить его. Президент Джонсон и госсекретарь Раск направили послание Косыгину и Громыко с призывом посоветовать Египту «остудить ситуацию».

В самом начале войны, 5 июня 1967 года, были предприняты шаги с двух сторон, чтобы убедить друг друга, что нет намерений в военном вовлечении в кризис и что будут предприняты усилия каждой стороны в Организации Объединенных Наций для выработки резолюции по прекращению огня. Председатель Правительства СССР Косыгин впервые использовал «горячую линию» связи 5 июня. За шесть дней войны и Соединенные Штаты, и Советский Союз прибегали многократно к «горячей линии» для прояснения ситуации. Главным образом во время этого обмена обсуждался вопрос о достижении прекращения огня через Совет Безопасности ООН. Однако, когда американский военный корабль «Либерти» 8 июня был атакован израильтянами, президент Джонсон использовал «горячую линию», чтобы заверить Косыгина, что перемещение американских военных судов на Средиземном море происходит лишь для того, чтобы помочь экипажу атакованного корабля и провести расследование. В Москве с удовлетворением восприняли это как серьезный показатель нежелания США вмешиваться в события.

Как пишет в своих воспоминаниях наш посол в США А.Ф. Добрынин, «…в ходе решающих событий президент Джонсон вместе с Раском, Макнамарой и основными советниками постоянно находились в „ситуационной комнате“ Белого дома. В Кремле непрерывно заседало Политбюро. Наличие „горячей линии“ сыграло неоценимую роль в поддержании постоянного контакта между Москвой и Вашингтоном, оно позволило Белому дому и Кремлю держать руку на пульсе развития событий и предотвратить опасную неопределенность намерений и действий обоих правительств».

Собственно, у США и не было необходимости во вмешательстве — военная победа Израиля была более чем очевидной. Советский Союз оказался в принципиально ином положении. В конечные часы войны 10 июня израильские войска, игнорируя резолюцию Совета Безопасности о прекращении огня, продвинулись к Дамаску. Первый заместитель министра иностранных дел СССР В.В. Кузнецов незамедлительно вызвал посла Израиля в СССР К. Каца и вручил ему ноту, в которой говорилось: «Если Израиль не прекратит немедленно военные действия, Советский Союз совместно с другими миролюбивыми государствами (имелись в виду государства — члены Варшавского договора. — Е. П.) примет в отношении Израиля санкции со всеми вытекающими отсюда последствиями». В ноте было заявлено: «Правительство Союза ССР приняло решение о разрыве дипломатических отношений Советского Союза с Израилем».

Одновременно президенту Джонсону было передано по «горячей линии» уведомление о вынужденной готовности СССР «принять самостоятельное решение» и «предпринять необходимые акции» в случае, если Израиль не прекратит военные действия в ближайшие часы. Предупреждение было очень серьезным, и к нему серьезно отнеслись. Через три часа после вручения советской ноты израильское правительство приняло решение о прекращении военных действий на всех фронтах. Готовность Советского Союза в тот момент пойти на вооруженное вмешательство, чтобы предотвратить захват Дамаска и ликвидацию близкого к СССР, можно сказать, союзного сирийского режима, была очевидной. В Вашингтоне понимали, что Израилю нельзя переходить эту «красную линию», и он ее не перешел.

В то же время СССР был далек от того, чтобы воспользоваться такой ситуацией в интересах военно-политического сближения с теми арабскими режимами, ради спасения которых он готов был пойти на риск применения силы. Много спекуляций по поводу возможности вступления Египта и Сирии в Варшавский договор после их поражения в Шестидневной войне. В данном случае можно сказать, что нет дыма без огня. Действительно, проблема была поднята Насером 21 июня во время пребывания в Каире Подгорного. Первоначально Насер просил придать его визиту конфиденциальный характер, но затем изменил свое решение и прямо поставил перед Подгорным вопрос о новых формах взаимоотношений между ОАР и Советским Союзом, в том числе в военной области. Уточняя, он сказал, что речь идет о формальном отходе Египта от линии неприсоединения. Подгорный ответил, как бы размышляя: «Если, например, официально объявить, что ОАР отходит от политики неприсоединения, то некоторые арабские страны, видимо, отойдут от тесного сотрудничества с ОАР». Было также подчеркнуто, что необходимо глубоко проанализировать все аспекты этого вопроса с точки зрения военной целесообразности, посоветоваться с «братскими социалистическими странами». Из беседы с Насером стало ясно, что он предварительно обсуждал с президентом Сирии Атаси и министром иностранных дел Алжира Бутефликой свое намерение присоединиться к Варшавскому договору. Атаси его полностью поддержал, сказав, что и Сирия должна идти одним путем с Египтом, а Бутефлика «выразил удивление» намерением ОАР.

В конце концов Насер согласился, что отказ ОАР от политики неприсоединения может отрицательно сказаться на положении Объединенной Арабской Республики среди арабских государств в третьем мире в целом и вызовет внутренние проблемы.

 

У Косыгина нет полномочий, а арабов захлестывают эмоции

 

23 и 25 июня председатель Совета министров Косыгин и министр иностранных дел Громыко встретились с президентом Джонсоном в небольшом городке Гласборо, штате Нью-Джерси. Большая часть разговора велась Косыгиным и Джонсоном наедине: о ситуации во Вьетнаме — Джонсон вскользь упомянул о возможности прекратить американские бомбардировки, если сразу начнутся переговоры. Косыгин, естественно, затронул вопрос о положении на Ближнем Востоке, где военные действия закончились при оккупации значительных арабских территорий. Джонсон согласился с необходимостью отвода израильских войск с оккупированных территорий, сопровождаемого признанием права Израиля на существование. У Косыгина не было полномочий, как говорится, «положить это согласие на бумагу». Вообще Брежнев очень ревниво относился к его миссии — это была первая советско-американская встреча в верхах без Генерального секретаря и даже именовалась как «промежуточная» перед заседанием Генеральной Ассамблеи ООН, на которую и был направлен Косыгин в качестве главы советской делегации.

Двусмысленное положение председателя советского правительства, не имевшего полномочий, обернулось, как мне представляется, упущенной возможностью связать с выводом израильских войск на позиции, которые они занимали до начала Шестидневной войны, переговоры США с Вьетнамом. А в этом Джонсон был очень заинтересован, в том числе и потому, что надвигались президентские выборы. Конечно, такая увязка не могла быть осуществлена без участия вьетнамцев, однако были основания считать их заинтересованными в советском посредничестве, что практически предложил Джонсон.

Другой и, может быть, даже более значимой упущенной возможностью заставить Израиль уйти с оккупированных территорий было категорическое несогласие арабских стран принять латиноамериканскую резолюцию на Чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи ООН, которая открылась в июле. Началось с недовольства представителей арабских стран выступлением Косыгина, который, наряду с осуждением Израиля и требованием безотлагательного вывода его войск с захваченных во время 1967 года территорий, заявил о праве Израиля на независимое существование.

В телеграмме, адресованной в ЦК КПСС, Громыко докладывал об обстановке на Генеральной Ассамблее: «Между главами отдельных арабских делегаций отношения с самого начала почти неприязненные… Давление экстремистской, нереалистической линии руководства Алжира и Сирии, безусловно, сказывается на позиции ОАР, Ирака, а также других арабских государств, которые тоже оглядываются на экстремистов, боясь быть обвиненными в излишней уступчивости в пользу признания Израиля как государства».

13 июля на сессии был распространен латиноамериканский проект резолюции. Ее главным пунктом была недопустимость «захвата территории в результате войны» и, следовательно, провозглашение «отвода израильских войск на их первоначальные позиции». Таким образом, в международном документе могла быть зафиксирована необходимость отвода израильских войск со всех территорий, захваченных в войне 1967 года. Однако арабские страны отказались принимать эту резолюцию. Объясняя причину отказа, президент Сирии Атаси заявил: «Мы обсудили этот вопрос на совещании глав арабских государств (саммит проходил в Каире 18 июля. — Е. П.)  и отклонили как этот проект, так и все другие проекты резолюций, в которых содержится в какой-либо форме положение о прекращении состояния войны».

После того как арабские страны объявили о своем категорическом неприятии латиноамериканского проекта, Генеральная Ассамблея прекратила свою работу, и ближневосточная проблема была передана в Совет Безопасности ООН. Не сумев преодолеть эмоциональное отношение к событиям, арабская сторона упустила возможность найти благоприятное для себя решение на международном уровне. Латиноамериканская резолюция была более определенной в плане вывода израильских войск со всех оккупированных территорий, чем принятая через четыре месяца резолюция 242 Совета Безопасности ООН. Немаловажное значение имела и обстановка в Израиле, которая в тот момент позволяла надеяться на то, что латиноамериканская резолюция не вызовет активного отторжения политической элитой. Во всяком случае, существовала серьезная разница во мнениях относительно судьбы оккупированных территорий, и не все ключевые фигуры в израильском руководстве высказывались за сохранение их оккупации.

После отторжения арабами латиноамериканского проекта резолюции Генеральной Ассамблеи ООН произошли события, которые, несомненно, оказали влияние на обстановку вокруг урегулирования. В августе на арабской встрече в верхах в Хартуме было единогласно одобрено три «нет»: признанию Израиля, переговорам и миру с ним. Явно ужесточили свою позицию и Соединенные Штаты, отойдя от предложений, поддержанных ими в период Чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи.

Советский Союз продолжал искать выход из создавшегося положения. По указанию из Москвы Добрынин после закрытия Генассамблеи встретился с постоянным представителем США в ООН Голдбергом. Тот своей рукой написал на бумаге компромиссную формулировку, созвучную латиноамериканской резолюции. После месяца тяжелой работы с арабскими странами, непосредственно вовлеченными в Шестидневную войну, советское руководство склонило их к принятию компромисса. Однако 19 октября госсекретарь Раск в беседе с Добрыниным отказался внести в Совет Безопасности ранее согласованный с СССР текст. Не помогло и послание Косыгина, направленное по этому поводу Джонсону.

В конце концов 22 ноября 1967 года при поддержке Советского Союза и Соединенных Штатов была принята резолюция 242 Совета Безопасности, смысл которой сводился к двум моментам: выводу израильских вооруженных сил с оккупированных во время последнего конфликта (то есть войны 1967 года. — Е. П.)  территорий и признанию суверенитета, территориальной целостности и политической независимости каждого государства в этом районе (то есть Израиля. — Е. П.).  Но эта резолюция, которая конечно же была большим шагом вперед, что доказало время, все-таки имела изъян. В результате сложных компромиссов в резолюции (в ее английском тексте) отсутствовал артикль the перед словом «территории», что позволяло трактовать ее по-разному: Советский Союз настаивал на том, что речь идет о выводе израильских войск со всех оккупированных территорий, Соединенные Штаты отрицали такую интерпретацию. Но не во всем. Характерно, что 2 ноября госсекретарь США Раск сказал египтянам, что Соединенные Штаты будут поддерживать полный вывод израильских войск с Синая (но не с других оккупированных территорий. — Е. П.)  в контексте мира с Израилем.

После визита А.А. Громыко в Каир в начале декабря 1968 года советское правительство представило свою позицию по урегулированию. В это время в Вашингтоне уже начался переход власти к новой администрации — президентом стал Ричард Никсон, которому и были переданы советские предложения по всеобщему урегулированию. Однако Никсон и Киссинджер не придали должного значения советским предложениям, одновременно поручив Государственному секретарю Роджерсу и заместителю госсекретаря Сиско провести переговоры с послом СССР Добрыниным. Эти переговоры продолжались на фоне «войны на истощение», которую вел Египет против Израиля. Но после того как 20 июля 1969 года израильские ВВС начали атаковать египетские позиции и к октябрю уничтожили египетскую противовоздушную оборону, переговоры застопорились.

В октябре 1969 года министр иностранных дел Громыко, находясь на сессии Генеральной Ассамблеи в Нью-Йорке, был ознакомлен теперь уже с американским документом — «планом Роджерса». Но этому предшествовала передача Соединенными Штатами Израилю в сентябре самых современных самолетов «Фантом». Естественно, это тоже был не самый лучший фон для конструктивных советско-американских переговоров, тем более что в январе 1970 года Израиль начал использовать эти самолеты для совершения налетов в глубь Египта. Под угрозой стояла Высотная Асуанская плотина, разрушение которой могло поставить вопрос о самом существовании Египта. Председатель Управления по строительству плотины крупный инженер-гидролог министр X. Заки заявил, что в случае, если бомбардировки разрушат плотину, катастрофа постигнет не отдельный район — воды Нила буквально смоют весь Египет. В таких условиях Насер прибыл в Москву, и советское руководство ему обещало быстрое размещение в Египте современной системы ПВО.

19 июня 1970 года Соединенные Штаты в одностороннем порядке без предварительной консультации с Москвой призвали обе стороны прекратить огонь. Советский Союз, несмотря на такую односторонность действий США, будучи заинтересованным в прекращении огня, рекомендовал Египту согласиться с американским предложением.

 

Поражение египетской военной буржуазии, или Как Насер защитил советских журналистов

 

После окончания войны резко обострились отношения между президентом Насером и маршалом Амером. Положение Москвы в отношении этого конфликта было нелегким. Амер, который в течение всех лет после революции руководил вооруженными силами Египта, был партнером наших военных. Не только Насеру, но и ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Но советская разведка донесла, что Амер готовится выехать в зону Суэцкого канала в расположение преданных ему частей и продиктовать Насеру ультимативные требования, а в случае отказа их принять устранить его. В таких условиях в Москве не было никаких сомнений в том, что СССР не может оставаться нейтральным — все возможности были сориентированы на поддержку президента Египта.

Для Насера столкновение с Амером возникло не на ровном месте. Амер, безраздельно контролирующий армию, представлял собой параллельный центр силы в Египте, несмотря на то что Насер пользовался огромной поддержкой среди населения. Еще в 1962 году он бросил вызов Насеру, пригрозив отставкой, если его лишат, по сути, бесконтрольного командования египетскими вооруженными силами. Насер тогда отступил. После войны 1967 года, показавшей никчемность амеровского руководства армией, Насер уже не отступал. После военного поражения в египетском руководстве было признано необходимым провести перестановки в командовании вооруженных сил. В числе других был отстранен маршал Амер. За ним, однако, был оставлен пост первого вице-президента. Но Амер не смирился с этим решением.

Особая ответственность за поражение лежала на прежнем руководстве военно-воздушных сил ОАР, которое, зная о готовящемся израильском ударе, не приняло должных подготовительных мер. Но ряд генералов и высших офицеров ВВС, которые должны были понести ответственность, продолжительное время скрывались от ареста, найдя убежище в доме Амера. Вскоре резиденция Амера в центре Каира стала как бы центром оппозиции правительству Насера. Сюда втайне доставлялось оружие. Дом охранялся специальным отрядом, навербованным из крестьян поместья, принадлежащего одному из братьев Амера.

Насер не раз пытался объяснить Амеру всю серьезность положения. Он неоднократно встречался с ним. Между тем поступали достоверные сообщения, что Амер и его группа начали активную подготовку к выступлению. Оно было приурочено к 27 августа. В этот день Амер должен был прибыть в штаб Восточной зоны, расположенной в районе Суэцкого канала. Предполагалось, что его будут сопровождать 150 курсантов училища «Коммандос» во главе с их командиром, вовлеченным в заговор. Одновременно бывший военный министр Шаме эд-Дин Бадран должен был прибыть в штаб 4-й дивизии, захватить командование над ней и направить ее в Каир. Бывшему министру внутренних дел Радвану поручалось взять на себя обеспечение безопасности в Каире. Предполагалось провести серию молниеносных арестов людей из окружения президента. После этого Амер «на белом коне» должен был возвратиться в Каир. «Пусть Насер увидит, что произойдет», — сказал он.

Все эти факты вскрылись накануне отъезда президента Насера на арабскую конференцию в верхах в Хартуме. Далее события развивались следующим образом. Амер был вызван к Насеру. В присутствии вице-президентов Закарии Мохиэддина, Хусейна аш-Шафии и председателя Национального собрания Анвара Садата ему было объявлено решение о наложении на него домашнего ареста и об аресте скрывавшихся в его доме высших офицеров и конфискации имевшегося там оружия. Был создан военный трибунал. Амер застрелился.

Сразу после окончания войны 1967 года в Каир приехал редактор «Правды» по странам Азии и Африки Игорь Петрович Беляев. С ним вместе мы написали ряд статей, которые были помещены в «Правде» и в еженедельнике «За рубежом». В этих статьях без всяких прикрас показывалась сложная социально-экономическая обстановка в Египте. Мы не просто описывали события, но пытались их анализировать. А анализ неизбежно приводил к выводу о целом ряде органичных слабостей режима, установленного в Египте после краха колониальной системы.

Перед июльской революцией правящая элита Египта устойчиво формировалась из представителей королевского двора, крупных земельных собственников, промышленников и финансистов. После революции 1952 года не только правящая элита, но и бюрократия сверху донизу стала формироваться из офицеров. Выходя в отставку, они занимали самые различные посты в государственном аппарате, сохраняя при этом свои кастовые профессиональные связи. Многие офицеры, и находящиеся на службе, и ушедшие в отставку, использовали свое влиятельное положение в обществе для того, чтобы извлечь выгоду для себя или для группы людей, связанных с ними. В Египте сложилась опасная диспропорция: с одной стороны, осуществлялись реформы в интересах народных масс, с другой — результатами этих реформ все больше пользовалась адаптирующаяся к новым условиям «военная буржуазия».

В войне 1967 года проявилось то, что уже было заложено раньше: офицеры, ставшие «военным классом», «военной буржуазией», настроенные против линии на проведение глубоких социальных преобразований, практически оказались не готовы к выполнению своего служебного и патриотического долга. «Трудно представить себе, что генералы или высшие офицеры, интересы чьих семей ущемлялись проводимыми реформами, могли с энтузиазмом поддержать эти реформы, всю внутреннюю политику президента Насера», — писали мы. Офицеры и генералы пользовались привилегиями для повышения собственного благосостояния. Уходя из армии по истечении срока службы, они, как правило, занимали высокие посты на «гражданке», получая широкие возможности для обогащения. Появился тип офицера-дельца, который больше был озабочен бизнесом, чем боевой подготовкой солдат и сержантов.

По нашему мнению, индивидуальные замены, проведенные в армии сразу после военного поражения, не представляли собой решение проблемы. «Военная буржуазия» как социальный слой сохранялась. Руководство ОАР предпочитало решениям снизу решения сверху. И в этом была его слабость. «В самом деле, — писали мы с И.П. Беляевым, — можно сместить генералитет, но не решить других важных задач, связанных с будущим страны… Почти все, с кем нам пришлось встречаться, считают, что фронт, на котором произойдет главная схватка, — внутренняя политика. Демократия? Конечно да. Народ, особенно его прогрессивные силы, ждет, что его услугами воспользуются во всем, начиная с управления хозяйством в маленькой деревне до планирования в общенациональном масштабе».

К сожалению, события, особенно после смерти Насера, эти ожидания не оправдали.

Статьи шли вразрез с устоявшимися в Международном отделе ЦК, точнее, у заместителя заведующего отделом Р.А. Ульяновского взглядами о том, что социалистическая ориентация не может стать жертвой именно внутреннего развития, породив новую, причем проникающую во все поры жизни общества военную буржуазию. По этому поводу Ульяновский решил написать против нас записку в Секретариат ЦК. Неизвестно, как повлияла бы на нашу деятельность в то время эта записка, если бы не Гамаль Абдель Насер. Ему перевели наши статьи, и на очередной встрече с советским послом он сказал ему, что прочел их и солидарен с выводами авторов. Посол сообщил об этом в Москву, и записка в Секретариат ЦК осталась на столе у Ульяновского.

А сегодня к нашему анализу можно было бы добавить с большей, чем в то время, определенностью, что именно внутренние противоречия, обострившиеся в Египте и некоторых других арабских странах, обозначили предел поступательного развития арабского национализма в его первозданном виде. Не существовала и социалистическая альтернатива, к которой мы тогда подталкивали арабские страны. Ослабевали лозунги арабского социализма, начинала трещать по всем швам модель некапиталистического развития.

 

 

Глава 9

Никсон и Картер: новое в ближневосточной тактике

 

Результаты Шестидневной войны рассматривались Вашингтоном далеко не однолинейно. Война в 1967 году создала на Ближнем Востоке принципиально новую ситуацию. Израиль оккупировал не только египетские и сирийские территории, но также и значительную часть Иордании — государства, близкого к США. Симпатии к Египту, Сирии, Иордании проявили все арабские страны. В их числе находились государства с консервативными режимами, на которые США делали ставку в своей антинасеровской политике. На Ближнем Востоке произошел беспрецедентный рост антиамериканизма. Несомненный выигрыш Израиля в войне против Египта и Сирии не компенсировал для Соединенных Штатов их политические потери в арабском мире в целом. Многие американские политологи не без причины исходили из того, что без изменения американской линии в отношении арабского мира могут возникнуть угрозы для Запада в нефтяной области.

 

Дискуссия в США вокруг ближневосточного курса

 

На рубеже 60—70-х годов в США в конгрессе, прессе, на конференциях и симпозиумах велась дискуссия по поводу того, в каких направлениях следует искать новые подходы к ближневосточной ситуации. «Раздающиеся подчас утверждения, что, поддерживая вооруженный до зубов Израиль, Соединенные Штаты в состоянии каким-то образом воспрепятствовать укреплению и даже способствовать размыву советских позиций в близких к его границам странах, не имеют под собой никаких оснований», — заявил в ходе слушаний в конгрессе бывший американский посол в Египте, директор Института Ближнего и Среднего Востока Колумбийского университета Дж. Бадо. А профессор Принстонского университета М. Бернстейн подчеркнул на тех же слушаниях, что Соединенным Штатам нужно избегать таких мер на Ближнем Востоке, которые могут «поставить под угрозу нефть и другие материальные интересы США».

Суть дискуссии заключалась не в спорах по поводу того, продолжать или не продолжать поддержку Израиля и консервативных арабских режимов. По этим вопросам в основном существовало единое мнение: продолжать. Но многие авторитетные представители американских политических и научных кругов, бизнеса при этом подчеркивали, что такая поддержка не должна мешать расширению американской опорной базы на Ближнем Востоке за счет изменения однозначной враждебности США к националистическим режимам. При этом некоторые имели в виду вероятную перспективу эволюции этих режимов, их уже проявившуюся на грани 70-х годов неудовлетворенность «ограниченной помощью» со стороны Советского Союза.

Дискуссии получили новый импульс после того, как в ноябре 1968 года президентские выборы в США выиграл Ричард Никсон. Так называемая доктрина Никсона характеризовалась необходимостью сблизить американские возможности с некоторыми реальностями международной жизни. Сопоставление американской позиции в отношении Ближнего Востока с ситуацией в этом регионе породило две противоположные точки зрения, о которых писал в то время X. Сондерс. Одни, отмечал он, считают, что сила позиций США в районе зависит от их способности поддержать дружественные режимы, «не дать им упасть» и с этой целью их подпирать. Другие — что нужно поддерживать «силы обновления», искать с ними контакты, иными словами, делать ставку и на националистические режимы. Одни считают, что первоочередной задачей является установление «стратегического консенсуса» с дружественными США государствами на Ближнем Востоке и приоритетное значение имеет подготовка района для «противоборства» с СССР — через это, дескать, можно приблизить решение ближневосточного конфликта. Другие — что нужно попытаться урегулировать этот конфликт и через это сохранить и усилить американские позиции. Одни считают, что США должны безоговорочно поддерживать Израиль, а любые попытки давления на него с целью компромисса с палестинцами могут ослабить Израиль как форпост американского влияния, да и собственно американские позиции. Другие — что лишь через решение палестинской проблемы можно ослабить антиамериканские силы и обезопасить поставки нефти из района. Одни считают, что нельзя поддаваться «шантажу со стороны нефтедобывающих стран», «как это сделала Западная Европа», а следует продолжать жесткий в отношении этих стран курс. Другие — что «свободный мир» полностью зависим от поставок ближневосточной нефти и нужно исходить из этого, принимая «компромиссные решения».

Хал Сондерс, безусловно, принадлежал к «другим». С ним я сблизился в то время, когда мы оба участвовали в Дартмутских встречах — он с американской стороны, а я — с советской возглавляли группу по ближневосточным проблемам. Эта группа очень активно действовала, когда у СССР и США еще были ограничены контакты по официальной линии. Хал тогда был бывшим заместителем Государственного секретаря США, а я еще не был лицом официальным, работал в Институте мировой экономики и международных отношений. Но наши «личные» позиции отнюдь не мешали пониманию, что о результатах обсуждений, о возможности сближения подходов двух сверхдержав в интересах стабилизации и установления мира на Ближнем Востоке информировались руководящие органы и СССР, и США.

X. Сондерс дал высокую оценку нашей активности в своей печатной работе о Дартмутских встречах. Я могу присоединиться к его оценке, особенно относящейся к нашей ближневосточной группе. Хотел бы также добавить: у меня не только с Халом Сондерсом, но и с Биллом Полком, Биллом Квандтом, Эдуардом Джареджаном было много общего в подходе к ближневосточной действительности. Я назвал лишь тех, кто был в прошлом или в то время, когда общался с ними, сотрудником Госдепартамента или Национального совета обороны США. Но встречи происходили и с другими американцами — учеными, экспертами, журналистами, которые отлично понимали смысл происходившего в этом бурлящем регионе, разбирались в деталях, не всегда соглашались с теми, кто подменял отсутствие знаний и опыта односторонней антисоветской ориентацией. Так что не следует всех, кто влиял или пытался влиять на выработку ближневосточной политики США, окрашивать в один цвет.

«Мы уделяем чрезмерное внимание советской военной угрозе, реальность которой не доказана, а величайшие угрозы нашей безопасности остаются теми же, что и раньше: созданная нами самими зависимость от арабской нефти и наше вовлечение в полностью нестабильные арабо-израильские отношения. Не забываем ли мы, что ни то ни другое не поддается исправлению военной силой и ни в том ни в другом случае Советский Союз не является главным фактором?» Этот вопрос на страницах «Нью-Йорк таймс» задал Дж. Кеннан. И он не был одинок в постановке таких вопросов.

Бывший представитель США в ООН Ч. Йост посчитал объяснения Кеннана «убедительными». Ч. Йост был эрудированным, широкомыслящим дипломатом-политиком. Мне пришлось не раз встречаться и беседовать с ним. Его отличало глубокое знание ближневосточных проблем, независимое, незапрограммированное мышление, деликатность, стремление разобраться в аргументах собеседника. Он понимал и высказывался совершенно определенно на тему о том, что без решения палестинской проблемы не может быть урегулирования на Ближнем Востоке, а достичь этого можно только через создание палестинского государства.

 

Акцент на экономику

 

При Никсоне началась корректировка американского ближневосточного курса. Не предполагалась стратегическая переориентация, отказ от ранее намеченных целей, но в ближневосточную политику США были внесены некоторые новые моменты. Они касались отношений с радикальными арабскими режимами. Хотя по этому поводу в американском руководстве существовали разногласия, а Израиль и самостоятельно, и через своих лоббистов в США оказывал сильное сопротивление, линия на обновление подходов США получила развитие. Не в последнюю очередь на том этапе так произошло и потому, что Никсон, уделив главное внимание положению во Вьетнаме, где создалась тяжелейшая для американцев ситуация, был готов снизить накал страстей на Ближнем Востоке и, более того, по словам Г. Киссинджера, использовать Ближний Восток как рычаг для решения проблем во Вьетнаме в плане «какой-то сделки с Советским Союзом». Сделка не состоялась, но президент Никсон и особенно его помощник по вопросам национальной безопасности Г. Киссинджер со временем преуспели, даже с использованием октябрьской войны 1973 года, в вовлечении Египта в процесс подготовки сепаратного мирного договора с Израилем. Но об этом далее.

Все более выпячивалась экономическая сторона американского ближневосточного курса, все больший акцент делался на ее использование.

У. Квандт во время одной из состоявшихся у нас в начале 70-х годов бесед привел такой пример: несмотря на то что Алжир в 1967 году разорвал дипломатические отношения с США, еще раньше провозгласил социалистический выбор, несмотря, наконец, на громогласные антиимпериалистические заявления его лидеров, Соединенные Штаты установили с Алжиром хорошие отношения, базирующиеся на экономическом сотрудничестве.

Характерна и спокойная реакция Вашингтона на переворот в Ливии, свергнувший монархию и установивший республиканский режим во главе с М. Каддафи. На протяжении 70-х годов большее развитие, чем при монархии, получили экономические связи США с Ливией, особенно в нефтяной области. И этому не помешал внешнеполитический курс Ливии, добившейся ликвидации американских и английских военных баз на своей территории, в том числе самой крупной на Ближнем Востоке военно-воздушной базы США Уиллус-Филд.

В 70-х годах Соединенные Штаты преуспели в сочетании, казалось бы, диаметрально противоположных проявлений политики в отношении Ливии. Крайне натянутые политические отношения, постоянные вторжения самолетов ВВС США в ливийское воздушное пространство, регулярные маневры ВМС США вблизи берегов Ливии, в том числе в водах залива Садра, который Ливия считает своим, и в то же время эта страна к концу 70-х годов превратилась в третьего импортера нефти в США. В Ливии действовало более 50 различных американских компаний, главным образом в нефтедобыче, разведке нефти, постоянно находилось от двух до двух с половиной тысяч американских граждан.

В начале 70-х годов США осуществили подходы и к Ираку, и к Сирии. Эти подходы не приводили к улучшению отношений с Соединенными Штатами, но попытки со стороны США добиться этой цели имели место.

 

Многообещающие контакты с Садатом

 

Но главным объектом политики США на Ближнем Востоке оставался Египет. Через недолгое время после смерти Насера американские руководители начали искать подходы к Анвару Садату, надеясь, что им удастся поставить его под свой контроль. Принципиально облегчал проведение американской линии в Египте фактический государственный переворот, осуществленный Садатом 13 мая 1971 года, когда было отстранено от власти все окружение умершего президента.

На первых порах США действовали конфиденциально через Саудовскую Аравию, видимо опасаясь, что непосредственный контакт может быть контрпродуктивным в то время, когда Садат хотел создать иллюзию продолжения курса своего предшественника и особенно стремился к тому, чтобы в этом не разуверился Советский Союз. В тот период Садат еще нуждался в поставках советского вооружения, он еще не включился в «игру», которая впоследствии привела его к сепаратному договору с Израилем при прямом участии в этом Соединенных Штатов.

В первой половине ноября 1970 года Каир для встречи с Садатом посетил руководитель разведки Саудовской Аравии Камель Адхам — доверенное лицо саудовского короля Фейсала. Адхам сказал президенту, что американцев весьма тревожит присутствие русских в Египте. Садат понял, что США практически выдвигают условия для улучшения отношений с Египтом, и без колебаний ответил Адхаму о своей готовности прекратить «советское присутствие» в Египте, но как только осуществится первая фаза отвода израильских войск с Синая. Садат запросил цену, но очень невысокую, за то, чтобы сделать такой болезненный для Египта шаг навстречу американцам, — только первую фазу отвода войск Израиля. Он не мог не понимать, что такой отвод, без чего невозможно было бы открыть Суэцкий канал, отнюдь не противоречит интересам и самих США. Камель Адхам спросил Садата, может ли он передать все это американцам, Садат ответил утвердительно. Таков был первый сигнал, который получили США от нового президента Египта.

Кое-что Государственный департамент и Совет национальной безопасности США могли почерпнуть и из анализа публичных выступлений Садата. Его речи и интервью пестрели фразами «о продолжении линии Насера», «о благодарности в адрес Советского Союза», «о долге защищать интересы всей арабской нации» и так далее и тому подобное. Однако уже в этих первых заявлениях присутствовали нотки, свидетельствующие о готовности Садата к «игре» с США.

Так, в интервью У. Кронкайту, которое было передано по американскому телевидению 7–8 января 1971 года, Садат, подчеркнув, что он «полностью предрасположен к мирному урегулированию», добавил: «Я не завишу ни от каких советских гарантий» и «Наша политика делается в Каире нами и никогда — другими странами». И наконец, настоящим «сигналом» для американцев было выдвинутое Садатом 4 февраля 1971 года предложение об открытии Суэцкого канала в условиях «прекращения враждебности» и некоторого отвода израильских войск к востоку от канала. Самое главное, что, предложив такую развязку, Садат вообще обошел вопрос о судьбе всех остальных арабских территорий, захваченных в 1967 году.

Все, вместе взятое, — оценка личности Садата, анализ его первых выступлений, информация из саудовских источников — определило решение США запустить пробный шар: Государственному секретарю Роджерсу было поручено встретиться с египетским министром иностранных дел Махмудом Риядом. Удовлетворенный этим разговором, Роджерс в начале мая 1971 года прибыл в Каир для встречи теперь уже с самим Садатом.

Есть основания считать, что ни Никсон, ни Киссинджер, ни Госдепартамент во главе с Роджерсом не ожидали, что уже эта первая встреча с новым египетским президентом станет такой продуктивной для Соединенных Штатов. Во время беседы Садат, вдруг переключившись на другую тему, без всяких обиняков спросил Роджерса, почему тот не поднимает вопроса «о советском присутствии в Египте». Зная через К. Адхама о настроениях нового президента Египта, госсекретарь США обретал уникальную возможность получить подтверждение информации руководителя саудовской разведки от самого Садата, причем не прилагая к этому никаких усилий. Садат повторил Роджерсу, что после первого этапа отвода израильских войск от Суэцкого канала советские специалисты покинут Египет.

Между тем США в тот момент еще не верили Садату. Особенно после того, как он предоставил право советским военным кораблям заходить в некоторые египетские порты. Садат, правда, в конфиденциальном послании Никсону просил не возражать против этого, но американская разведка доносила, что египетский президент, даже разворачиваясь в сторону США, все еще проводит просоветскую политику.

4 февраля 1971 года, то есть именно в тот день, когда Садат объявил о своем намерении в одностороннем порядке открыть Суэцкий канал, он направил послание советскому руководству, в котором говорилось о необходимости дать отпор «бесчестному союзу врагов прогресса, свободы и мира». Послание было передано через хорошо известного в СССР соратника Насера Шарави Гомаа. Для пущей убедительности в том, что он, Садат, не отступает от насеровской линии, Гомаа был представлен в послании в качестве его личного друга и коллеги, к которому он испытывает полное доверие. Через три месяца этот друг и коллега был посажен Садатом в тюрьму.

Но даже после того, как все близкое насеровское окружение оказалось в заключении, Вашингтон все еще держал паузу, не идя на радикальное сближение с Садатом. Колебания Вашингтона усугубляла позиция Израиля, да и сам президент Никсон, ломающий голову над тем, как выйти из вьетнамского тупика, не был заинтересован в тот момент вводить в американо-советские отношения такой раздражитель, как откровенный флирт США с «преемником» Насера.

Садат начал испытывать опасения, что его сигналы, направленные американцам, не срабатывают, — ведь он очень многое поставил на карту.

Еще до ареста соратников Насера А. Сабри, Ш. Гомаа, С. Шарафа и других Садат в своем послании советскому руководству в дни работы XXIV съезда КПСС предложил подписать договор о сотрудничестве между двумя странами с целью укрепить советско-египетские отношения. После ареста этих просоветски настроенных деятелей Садат, опасаясь полного провала своей политики, подписал этот договор, как он считал, обезопасив себя со стороны СССР. Одновременно он довел до американцев, что этот договор не только не означает отказа от стремления сблизиться с Соединенными Штатами, но даже поможет этому, создав своеобразную ширму для его маневра. Но США продолжали держать паузу. В таких условиях Садат в 1971 году нанес еще один визит в Москву. Все было как в «добрые времена». «Я всегда говорю своему народу, — заявил Садат во время переговоров в Москве, — что вы стояли рядом с нами как искренние друзья в часы невзгод. Я считаю, что цель империалистических держав — вбить клин между нами и Советским Союзом. Это на пользу лишь Америке и сионизму».

К большому сожалению, в Кремле верили таким словам. Мне говорил резидент нашей внешней разведки в Каире Вадим Кирпиченко — мой друг еще по Московскому институту востоковедения, в котором мы оба учились (дружба наша укрепилась в то время, когда я возглавлял СВР, а генерал Кирпиченко помогал мне освоить новые обязанности), — что он докладывал в Центр о стремлении Садата переориентировать свою политику. Но трудно, если вообще возможно, было в то время пробить любыми аргументами и даже фактами стену, которую возвели лица, подписавшие договор с Садатом, — очень сильный в то время председатель Президиума Верховного Совета СССР Подгорный, которого сопровождали в Каир и участвовали в подписании договора министр иностранных дел Громыко и секретарь ЦК КПСС Пономарев. Этих двоих людей, отвечающих за внешнюю политику страны, Подгорный специально «приобщил» к документу, который был представлен в Политбюро как достижение, обеспечивающее преемственность курса Насера в Египте. Такой линии подыгрывал и советский посол в Каире В.М. Виноградов.

 

Мое сообщение в Москву — не все довольны

 

Однако в руководстве СССР были и те, кто начинал сомневаться в этом. В первых числах июня 1971 года меня попросил срочно зайти к себе Л.М. Замятин — генеральный директор ТАСС, который сказал: «Я был на заседании Секретариата ЦК, на котором секретарь ЦК Демичев спросил, почему нет информации от Примакова по Египту (в то время я уже перешел на работу из газеты „Правда“ в Институт мировой экономики и международных отношений Академии наук. — Е. П.).  Мне поручено направить тебя на месяц на Ближний Восток в качестве специального корреспондента ТАСС. Согласен?» — задал мне риторический вопрос Замятин.

Незамедлительно вылетел в Каир, где состоялось много встреч с моими хорошими знакомыми по пятилетнему пребыванию в Египте в качестве собственного корреспондента «Правды». Из бесед с исполняющим в то время обязанности руководителя еще не распущенного Арабского социалистического союза бывшим премьер-министром Азизом Сидки (в его кабинете висели два портрета — Насера и Садата, а в приемной уже один портрет — Садата), государственным министром Зайятом, политическими деятелями Халедом Мохиэддином, Ахмедом Хамрушем, Фуадом Мурси, журналистами, политическими обозревателями ведущих каирских газет Мухаммедом Ода, Филиппом Галябом, Мухаммедом Саидом Ахмедом, Адилем Хусейном, официальным представителем правительства ОАР Тахсином Баширом и другими сложилось определенное представление о тех процессах, которые получили развитие в Египте после смерти Насера.

Об этих представлениях я доложил в Москву шифротелеграммами не из Каира, а из Бейрута. Почему — расскажу позже. А сейчас хотел бы подробнее осветить мою встречу в Каире 12 июня с американским журналистом, корреспондентом «Нью-Йорк таймс» Р. Андерсоном. Я знал его историю пребывания в Москве, где он тоже представлял «Нью-Йорк таймс». Андерсон влюбился в студентку МГИМО и после дикого скандала — в те годы такие браки с иностранцами, мягко говоря, не поощряли — все-таки женился на ней, но был вынужден в результате этого покинуть Советский Союз. Не знаю, сразу или нет, но его жене разрешили выезд, однако въезд в СССР, как она поняла, ей был закрыт. А престарелые ее родственники находились в Куйбышеве (ныне — Самара), и ее муж хотел хоть каким-то образом пробить этот запрет и устроить жене поездку к родным. Пишу об этом подробно, так как думаю, что откровенная беседа со мной по инициативе Андерсона могла быть связана с его стремлением организовать поездку жене.

Через моего друга, к сожалению ныне покойного, Виктора Кудрявцева, который в Каире заведовал корпунктом Советского радио и телевидения, Андерсон передал мне приглашение пообедать с ним. Поехали вместе с Виктором в тихий каирский ресторанчик на окраине города. Там за обедом Андерсон рассказал о разговоре, который состоялся буквально за несколько дней до нашей встречи у Садата с уезжающим в Вашингтон американским представителем Бергусом (он представлял интересы США в Каире после того, как Египет разорвал дипломатические отношения с Соединенными Штатами во время Шестидневной войны).

Садат, рассказал Андерсон, просил Бергуса передать президенту Никсону, что все его договоренности с Роджерсом о том, чтобы прекратить пребывание русских в Египте, остаются в силе. «Не обращайте внимания на мои некоторые заявления — они носят вынужденный характер. А основное решение я уже принял».

Это была очень важная информация, и я с ней сразу же направился к послу В.М. Виноградову. Я рассказал ему в присутствии В.А. Кирпиченко о разговоре с Андерсоном и о других впечатлениях от множества бесед. Посол не мог даже сдержаться.

— Вы приехали на несколько дней и делаете сногсшибательные выводы, — нервно сказал он, — а я, можно считать, на неделе пять раз встречаюсь с Садатом и, поверьте, лучше вас знаю обстановку.

— У вас есть указание из Москвы допустить меня к шифропереписке, я сообщу обо всем в Центр, а вы можете добавить, что написанное мной — сплошная фальсификация. — 5 Я тоже начинал выходить из себя.

— Я не пошлю ваших телеграмм, так как не хочу дезинформировать руководство.

На этом разговор закончился, и я решил полететь в Бейрут, где предполагал побывать еще раньше, и направить телеграммы оттуда.

В шифротелеграммы помимо разговора с Андерсоном было включено мое видение обстановки в ОАР (тогда еще Египет официально сохранял это название). Тезисно оно выглядело так:

— В Египте наблюдается сдвиг вправо. Есть основания считать, что готовящийся процесс против арестованных лиц из ближайшего окружения Насера будет использован против насеровского наследия в целом. Отстраненная группа представляла собой разновидность соединения мелкобуржуазной идеологии с социализмом. Оставшаяся у власти группа представляет интересы египетской буржуазии. Это не «старая» буржуазия, собственность которой была экспроприирована или ограничена при Насере, а «новая», усилившаяся уже при Насере в связи с курсом на развитие госсектора, но тогда не имевшая прямого выхода во власть. Происшедшие после 15 мая перемены много сложнее, чем просто смена лиц в руководстве.

— Резко усилилась деятельность реакционных исламских кругов. На обсуждениях проекта новой конституции ОАР стали все громче раздаваться требования «привести все, что делалось и будет делаться, в соответствие с исламом». Вице-президент Хусейн Шафеи объяснил все происходящее тем, что это было предопределено еще Кораном.

— Арест или смещение группы руководящих деятелей в Арабском социалистическом союзе (АСС), сопровождаемые роспуском секретной организации «Авангард социалистов», составлявшей ядро АСС, радикальным образом меняет политическую обстановку. После 1967 года АСС практически бездействовал, но руководящее ядро все-таки скрепляло шестимиллионный Арабский социалистический союз и сохраняло его в качестве одного из «центров силы» в ОАР. Новое временное руководство АСС сверху донизу комплектуется, за редким исключением, из консервативных элементов. Ликвидированы по личному требованию Садата организации АСС численностью до 200 человек — они были главным образом в рабочих коллективах.

— Выступление армии в качестве единого целого маловероятно, особенно после ликвидации группы Амера, через которую руководящий состав египетской армии влиял на политику. Но не исключены возможности выступлений отдельных правых армейских групп с целью если не захвата власти, то завоевания позиции для дальнейшего изменения соотношений сил в стране.

— Выступление Садата 11 июня, в котором прослеживалась линия на сопротивление реакции и продолжение социальных преобразований в ОАР, подготовленное Хейкалом, показывает, что те, кто пытается его «направить», стремятся сохранить нового президента на центристских позициях. Но Садат — это не Насер, из него сделать Насера невозможно. Обстановка в ОАР становится другой.

Три мои шифротелеграммы, направленные из Бейрута, пошли по «большой разметке» — всем членам и кандидатам в члены Политбюро, секретарям ЦК, а в МИДе — А.А. Громыко и его первому заместителю В.В. Кузнецову. По приезде в Москву Замятин предложил мне написать большую, обобщающую все мои впечатления статью в так называемую «нулевку», содержащую закрытые материалы, которую ТАСС рассылал по очень небольшому списку руководящих работников СССР. Я подготовил этот материал, главной идеей которого стало: при всем положительном значении договора, подписанного нами с Садатом, он не может быть панацеей от невыгодных, противоречащих интересам СССР сдвигов во внутреннем положении Египта и перемен в его внешнеполитической ориентации.

После того как «нулевка» вышла в свет, мне позвонил Евгений Самотейкин — референт Л.И. Брежнева, и сказал, что Генеральный секретарь заинтересовался этим материалом и даже взял его домой — подробнее с ним ознакомиться. Я, естественно, был этим вдохновлен. Однако через два дня опять последовал звонок Самотейкина, который лаконично произнес: «Я тебя спас». Оказывается, Подгорный устроил скандал, потребовав отозвать «нулевку», что ТАСС и сделал. «Нулевка» была разослана по большему числу адресов, чем мои шифротелеграммы, да и получилось так, что в ней я ставил вопрос острее. Подгорный не успокоился на этом. Просматривая подготовленные заранее списки членов ЦК КПСС, которые подлежали избранию на очередном съезде, он вычеркнул фамилию Замятина — тот стал лишь членом Ревизионной комиссии ЦК.

А через полгода после моих сообщений из Каира, которые вызвали бурю гнева Подгорного, сам Садат открыто, в интервью А. де Борчгрейву, опубликованному в журнале «Ньюсуик», изложил без всяких обиняков свою позицию. Касаясь беседы с главой египетского отделения Госдепартамента США М. Стернером, находившимся в Каире в июле, Садат сказал в этом интервью: «Никсон хотел знать, изменил ли Договор о дружбе и сотрудничестве между Египтом и СССР каким-то образом нашу позицию, как она была сформулирована в моей последней беседе с Роджерсом. Нет — ответил я». По словам Садата, второй вопрос Никсона «заключался в том, по-прежнему ли я обещаю восстановить дипломатические отношения с Соединенными Штатами после первого этапа отвода израильских войск. Да — ответил я. Третий вопрос: по-прежнему ли я намерен отправить советский военный персонал домой после первого этапа отвода израильских войск. Я сказал — да».

 

В «игру» вступает Киссинджер

 

Между тем в США происходил фактический переход ответственности за разработку и осуществление ближневосточной политики от Роджерса к Киссинджеру. Такой переход сопровождался отказом Вашингтона от самой идеи всеобъемлющего урегулирования на Ближнем Востоке. «В декабре 1971 года, — пишет Киссинджер, — Никсон совершил шаг, с которого начался мой оперативный контроль над ближневосточной дипломатией». Что это был за шаг? В декабре премьер-министр Израиля Голда Меир нанесла визит президенту Никсону. «Оба лидера пришли к взаимопониманию по решающим вопросам стратегии и тактики: поиск путей к широкому урегулированию предполагалось на время приостановить… Вместо этого нужно было вновь приложить усилия, направленные на заключение временного соглашения с Египтом» .

В это время и США, и Садата, по-видимому, перестал удовлетворять канал связи через саудовцев. Была открыта прямая связь между разведками двух стран, которая использовалась Белым домом в обход Госдепартамента, а Садатом — в обход египетского Министерства иностранных дел. Это было вызвано далеко не техническими соображениями. Министр иностранных дел Махмуд Рияд настаивал на том, чтобы связать открытие Суэцкого канала с конкретным продвижением ко всеобщему урегулированию. Госсекретарь США тоже слыл сторонником общего урегулирования. Оба в результате оказались вне процесса урегулирования.

Уже в начале 1972 года Садат информировал американцев о согласии на их интерпретацию так называемого частичного соглашения. Сведения об этом тоже можно почерпнуть из мемуаров Киссинджера. Касаясь пропагандистской версии Садата, будто тот отвергает принцип частичного урегулирования — на эту тему Садат распространялся и во время своих визитов в Москву, и при беседах с советскими руководителями в Каире, — Киссинджер пишет в мемуарах: «Нам-то было виднее».

Возможно, даже вероятно, что на первых парах Садат все еще считал частичное соглашение шагом к дальнейшим договоренностям Израиля с другими арабскими странами и с палестинцами. Но факт остается фактом: уже на грани 1971–1972 годов Садат внутренне отказался от жесткой привязки идеи египетско-израильского частичного соглашения к всеобъемлющему урегулированию ближневосточного конфликта.

Вскоре за открытием секретного канала связи между Садатом и Киссинджером последовало решение египетского президента прекратить миссию советских военных советников в Египте. Он настолько был охвачен этой идеей, что даже не вступил в политический торг с США, чтобы получить за свое решение сполна от американцев. А Киссинджер ждал, судя по его воспоминаниям, что Садат выдвинет определенные условия и в чем-то придется пойти ему навстречу.

Включение Садата в «игру» с Соединенными Штатами имело свою логику. Он наверняка считал, что США при его отходе от СССР могут поставить на один уровень свои отношения с Каиром и Тель-Авивом, понимая, какую важную роль играет Египет в арабском мире. Он искренне возмущался, сталкиваясь с позицией США, которые однозначно сохраняли свои приоритетные отношения с Израилем, но при этом продолжал надеяться…

После того как американцы не приняли предложения Садата о его встрече с Никсоном, состоялась договоренность о поездке в США советника по национальной безопасности президента Египта Хафеза Исмаила. В феврале 1973 года он вылетел в Вашингтон. Его визит включал в себя посещение Белого дома и беседу с президентом Никсоном. Киссинджер в Белом доме появился в это время лишь на несколько минут, чтобы не создавать впечатления, что он, а не Госдепартамент ведет ближневосточную проблему. Но сугубо секретно Киссинджер трижды встречался с Исмаилом, проводил с ним многочасовые переговоры в доме президента компании «Пепси-кола» Дональда Кендалла в Коннектикуте. Кендалл был личным другом Никсона, и это свидетельствовало о том, что президент одобрил деятельность Киссинджера в обход Госдепартамента, шефом которого в то время тот еще не был.

Через несколько лет мне довелось участвовать в Дартмутской встрече, которая на этот раз состоялась в Прибалтике, в Юрмале. В ней принимал участие и президент компании «Пепси-кола» Д. Кендалл. Во время поездки на экскурсию мы сидели рядом в автобусе, и я спросил Кендалла, правда ли, что в его доме состоялись тайные переговоры между советниками по вопросам национальной безопасности египетского и американского президентов.

«Откуда вам это известно?» — тревожно спросил Кендалл.

Я решил разыграть его и тянул с ответом. Но когда взгляды Кендалла в мою сторону стали выражать уже нескрываемое подозрение, я сказал, что вычитал все это из только что вышедшей книги Хейкала, подаренной мне автором. Мне показалось, что все самые сильные в английском языке выражения были употреблены президентом компании «Пепси-кола» в адрес египетского публициста, который первым вынес на публику некоторые моменты секретных египетско-американских отношений накануне войны 1973 года.

Пришедший на смену Никсону в 1974 году президент Форд не имел опыта в международных делах. Внешняя политика продолжала полностью контролироваться Г. Киссинджером. Конгресс не был доволен тем, что такая важная сфера деятельности государства сосредоточилась в руках одного человека. Критика возрастала и со стороны общественности, и в конце 1975 года на пост советника по национальной безопасности Форд назначил генерала Брента Скоукрофта. Но, как пишет Киссинджер в 1 мемуарах, это назначение нисколько не сократило его власть во внешней политике. У него со Скоукрофтом были давние хорошие отношения, которые не изменились, — Скоукрофт, помимо всего прочего, был заместителем Киссинджера, когда тот занимал должность советника по национальной безопасности. Так что Киссинджер продолжал доминировать в ближневосточной политике США, и его деятельность в этом направлении была посвящена подготовке Садата к заключению сепаратного договора с Израилем.

Но сначала об октябрьской войне 1973 года, которая сыграла особую роль в такой подготовке.

 

 

Глава 10

Война 1973 года: тайные пружины

 

В Соединенных Штатах мало кто верил, что арабские страны смогут начать войну с Израилем, особенно после сокрушительного поражения в 1967 году. Вооруженные стычки — да. Артиллерийский и танковый обстрелы через Суэцкий канал израильских позиций — это тоже имело место. Но атака на «неприступную» линию Барлева, сооруженную Израилем вдоль оккупированного восточного берега канала, или тем более синхронные военные действия Египта и Сирии — форсирование Суэцкого канала и наступления на Голанских высотах? Никому в США это не приходило в голову.

Помню, как в мае 1973 года мы с академиком В.В. Журкиным, находясь в Нью-Йорке, были приглашены выступить в Совете по внешним отношениям — очень престижном внешнеполитическом клубе. На наших выступлениях, которые практически свелись к диалогу с аудиторией, присутствовали в основном американские эксперты, занимающиеся ближневосточными проблемами. В качестве одной из версий развития обстановки нами была названа инициативная с арабской стороны война против Израиля, включая применение нефтяного эмбарго. Самой резкой критике подверглась эта версия. Дама, объявив себя сотрудником Госдепартамента, сказала, что арабские страны хорошо понимают военное преимущество Израиля и к тому же не будут заинтересованы противопоставлять себе весь западный мир. Примерно с такой же оценкой выступили и другие участники обсуждения.

Должен сказать, что мы с Журкиным, естественно, не знали о готовящейся Египтом и Сирией военной операции, но по нашей логике ее не следовало исключать в условиях усиливающегося недовольства на «арабской улице» тем, что не предпринимаются решительные шаги по освобождению территорий, оккупированных в 1967 году. В дальнейшем, когда война разразилась чуть ли не по описанному нами сценарию, у нас с Журкиным возникли визовые трудности. Первым сигналом стала ситуация в 1976 году, когда нам отказали в продлении визы для участия в заседании Ассоциации содействия ООН, и только вмешательство нашего коллеги — уважаемого Маршалла Шульмана, который оставался ученым, работая в Госдепартаменте, — помогло преодолеть этот запрет.

 

Садат проговаривается

 

В США, очевидно, не были осведомлены о намерениях Египта и Сирии начать широкомасштабные военные действия. В своих воспоминаниях Г. Киссинджер тоже подчеркивает, что масштабы начатой арабами военной операции и синхронность египетской и сирийской ее частей были неожиданными для американского руководства.

А был ли заблаговременно осведомлен египтянами и сирийцами о готовящейся военной акции Советский Союз? Еще при Насере с прямым участием советских военных специалистов был отработан план операции по форсированию Суэцкого канала с целью освобождения захваченной египетской территории на Синае «Гранит» и его модификации «Гранит-2» и «Гранит-3», которые были использованы Садатом. Во время встречи с ним, о которой рассказывается ниже, он утверждал, что в феврале 1973 года дал команду «показать карту операции» маршалу Гречко. Из этих слов ясно, что на оперативном уровне военные действия не отрабатывались с советскими представителями. Карту лишь показали министру обороны СССР, да и сделали это еще в феврале, а война началась через восемь месяцев — в октябре. Опираясь на сведения весьма осведомленных источников, можно утверждать, что Садат не информировал Москву о часе X начала широкомасштабных военных действий против Израиля. Это подтверждается и тем, что в первых сообщениях о начале военных действий, поступивших из Каира и Дамаска (как выяснилось позже, сообщения были согласованы руководителями 1 двух стран), утверждалось, будто военные действия начаты Израилем. Видимо, Садат опасался, что СССР, будучи незаинтересованным быть втянутым в острую кризисную ситуацию на Ближнем Востоке, может попытаться заблокировать запланированную военную операцию. А Асад подчинялся договоренности, ранее согласованной с Садатом, в отношении «строжайшей тайны» о подготовке операции.

Советская разведка доносила о передвижении египетских и сирийских военных частей. Это вызвало беспокойство в Москве, где не исключали в том числе превентивного израильского удара, как это произошло в 1967 году. В таких условиях было решено начать эвакуацию семей советских дипломатов и специалистов из Египта и Сирии. Конечно, главной заботой при этом была безопасность женщин и детей, но одновременно «зажигался» своеобразный «сигнал» о грозящей опасности военного столкновения. Судя по всему, СССР не хотел, чтобы в США думали, будто он выступает за военное решение, и такой сигнал рассматривался как серьезное предупреждение об опасности.

Октябрьскую войну можно разделить на две части: ошеломившая многих, в первую очередь израильтян, демонстрация возросшей боеспособности египетской и сирийской армий, а затем перехват инициативы израильтянами, что поставило на грань разгрома египетскую и сирийскую армии, начавшие войну. Во время войны я был в Дамаске и видел своими глазами, какие большие потери несли на первых порах израильские ВВС в небе над сирийской столицей, когда они подвергались обстрелу системой «Квадрат» с самонаводящимися ракетами. Оружие было советского производства, но приводили его в действие сирийцы — в этом не было никакого сомнения. И здесь же, в Дамаске, я наблюдал поистине депрессивный спад настроений, когда выяснилось, что сирийские войска оставили Кунейтру, освобождение которой за несколько дней до этого вызывало неописуемый восторг на «сирийской улице».

Я не ставлю своей целью в этой книге разбирать причины перелома в ходе войны, пусть этим объективно займутся военные эксперты. В мои намерения вообще не входит описание боевых действий — об этом уже много сказано в различных статьях и книгах. Но в пределах моих интересов — подоплека войны, ее теневые, слабо освещенные до сих пор стороны.

Начну с того, что американцам, очевидно, легче, чем нам, было разобраться в планах Садата, связанных с октябрьской войной 1973 года. Тут я перенесу повествование на ноябрь 1975 года — это поможет лучше понять садатовские мотивы, лежащие в основе инициативного начала военных действий. Видному журналисту и ученому И.П. Беляеву и мне в Каире вручили медали лауреатов Международной премии имени Г.А. Насера — мы были отмечены этой наградой за книгу «Египет: время президента Насера». Наш друг Лютфи аль-Холи, который в течение долгого времени был главным редактором, пожалуй, самого солидного в Египте ежемесячника «Ат-Талиа», передал нам приглашение Садата встретиться с ним. Очевидно, для того, чтобы подчеркнуть неофициальный характер встречи, Садат назначил ее в своей загородной резиденции на Барраже. Такое предложение было особенно знаменательным, так как в то время Садат прекратил принимать советских представителей, в том числе и наших дипломатов. Встреча состоялась 25 ноября и длилась три часа. Это был по большей мере сумбурный монолог Садата, рассказывающего, как действовала его армия, с упреками в адрес СССР. Мы, конечно, не проглатывали такие обвинения и в результате услышали, что он «по-прежнему, как и во время Насера, душой и сердцем привязан к Советскому Союзу».

Беляев и я не раз встречались с Садатом, и это, по-видимому, предрасположило его к показной откровенности. Тем более он явно старался быть в наших глазах «отцом нации» (это его слова), человеком, который вершит историю. Чувствовалось, что ему все еще не давали покоя лавры Насера. Он очень хотел показать нам, что руководствовался во время войны «высшими соображениями», а не просто логикой военных действий. Один из моментов рассказа Садата приведу по своим записям практически со стенографической точностью: «Фронт представлял собой слоеный пирог, — говорил Садат. — Моя третья армия оказалась окруженной израильтянами на Синае. В свою очередь, египетскими войсками были окружены танки генерала Шарона, прорвавшиеся на западный берег Суэцкого канала. Так что даже на заключительном этапе войны положение было сбалансированным. Мои генералы оказывали на меня давление с тем, чтобы перерезать узкий коридор, связывающий танки Шарона с основными силами, и ударить по захваченному плацдарму. Все было для этого — двойной перевес у нас в танках и артиллерии. Но Генри Киссинджер передал мне: „Господин президент, если советское оружие одержит победу над американским во второй раз, то у меня не будет возможности сопротивляться Пентагону и наши договоренности с вами будут под ударом“».

— Какие договоренности? — спросили мы в один голос с Беляевым.

Садат перешел на другую тему.

О реальных мотивах Садата можно было вынести впечатление и из разговора с бывшим министром обороны Египта Садеком. В бытность корреспондентом «Правды» я жил с ним в одном доме, и у нас установилось шапочное знакомство. Ранним утром, когда он прогуливал собаку, встречались с ним на улице возле нашего дома, и Садек каждый раз говорил по-русски «Добрый вечер». Попросился на встречу с ним, и он тут же пригласил меня к себе. Встреча была очень дружественной. «Я сейчас в отставке, много думаю о пережитом, — сказал Садек. — Садат недавно выступил и заявил, что, начиная военные действия в октябре 1973 года, имел боеприпасы на два дня, а Сирия — на двадцать дней. Эти цифры ему нужно было огласить для полемики с Хафезом Асадом. А если разобраться по существу, то Садат сам начинал военные действия. Значит, он или полный дурак (Садек употребил слово посильнее), или у него уже была к тому времени договоренность, причем твердая, что его остановят».

Садек знал, о чем говорил. У него были серьезные разногласия с президентом по поводу планируемых военных действий. 24 октября 1972 года, то есть за год до начала войны, Садат собрал египетских высших военачальников и однозначно выступил в пользу «ограниченной войны», приведя аргумент: если освободить только 10 миллиметров территории на восточном берегу Суэцкого канала, то это невероятно усилит его позиции на дипломатических переговорах. Большинство генералов во главе с Садеком скептически отнеслись к возможности удержать войну в ограниченных рамках. Через два дня секретарь президента посетил министра в его доме и передал послание Садата, в котором говорилось, что он принимает отставку Садека, хотя тот об этом не просил.

1 декабря 1975 года мы с Беляевым вылетели в Амман, где на следующий день были приглашены королем Иордании Хусейном на ланч. За столом нас было только пятеро: король, премьер-министр Зейд Рифаи, мы с Беляевым и Р.В. Ющук.

Это была тоже не первая встреча с королем. Еще в конце 60-х годов я впервые был приглашен к нему, опоздал, и он встречал меня уже в цветной рубашке с закатанными рукавами, а я сказал: «Ваше величество, извините за опоздание, но не виноват — Иордания единственная страна на Ближнем Востоке, где машина не может проехать на красный свет». Король ценит юмор, и, может быть, с этого момента у меня возник с ним тесный контакт, продолжавшийся многие годы, вплоть до кончины этого умного, образованного, обаятельного человека. О степени поистине дружеской близости говорит такой факт: как-то узнав, что я в Аммане и нахожусь на окраине города в доме премьер-министра, король приехал один на мотоцикле, чтобы встретиться со мной. Трудно представить, какие гневные, испепеляющие взоры молча бросали на меня черкесы из личной охраны, примчавшиеся вслед за своим обожаемым монархом.

Конечно, не во всем можно было согласиться с политикой короля Хусейна, но я лично восхищался его мужеством и часто проявляемой прозорливостью. Именно эти два качества помогали ему в тяжелейших условиях проводить свой государственный корабль между многочисленными опасными рифами.

Король мастерски умел поддерживать непринужденную беседу. Нередко с немного застенчивой улыбкой говорил об очень серьезных вещах. Так было и на этот раз. Скованности не чувствовалось еще и потому, что З. Рифаи, несмотря на подчеркнуто выдерживаемую на публике дистанцию от Хусейна, был его товарищем по колледжу и их связывали дружеские отношения.

Было совершенно очевидно, что иорданские руководители раздражены поведением Садата. Король Хусейн сказал: «Мы, проявляя солидарность с другими арабскими странами, особенно с Египтом, участвовали в войнах 1948, 1956, 1967 годов. А начиная военные действия в 1973 году, Садат нас не поставил даже в известность, а теперь сам подписал, тоже не советуясь ни с кем, соглашение (об освобождении Израилем части оккупированной территории на Синае. — Е. П.).  Садат растратил все те преимущества, которыми обладала арабская сторона. Вместо пакетной сделки, опираясь на новые моменты, появившиеся после октября 1973 года, он все отдал американцам сепаратно».

«Думаю, — включился в беседу Рифаи, — что до начала военных действий Садат уже договорился с Киссинджером. За полтора года до октябрьской войны я был у Садата в Каире с целью восстановить дипломатические отношения между нашими странами. В приступе откровенности он сказал мне, что Киссинджер ему предлагает „что-нибудь предпринять, чтобы позволить госсекретарю выпустить на простор политическую активность с целью урегулирования конфликта“. Садат связал с этими словами Киссинджера намерения Египта форсировать канал и захватить небольшой плацдарм на восточном берегу, хотя это будет стоить 10–15 тысяч египетских солдат и офицеров». «Не слишком ли большая цена?» — спросил Рифаи у Садата. Тот, по словам Рифаи, ответил, что «масштабы потерь можно будет уменьшить политическими средствами».

Задачи «ограниченной войны», направленной не на освобождение оккупированных территорий, а для захвата небольшого плацдарма с целью разморозить конфликт с Израилем, непосредственно подтверждает характер заседания 2 октября Совета национальной безопасности Египта, на котором Садат решил сообщить о предполагавшемся «на днях» начале военных действий. На вопрос, каков формат предстоящей военной операции, Садат однозначно ответил — «ограниченный».

 

Асад ставит точки над i

 

Между тем Садат не посвятил Асада, который вместе с Египтом вступил в войну в октябре 1973 года, в свои планы сугубо ограниченных военных действий. Интересное свидетельство на этот счет принадлежит бывшему начальнику Генерального штаба египетской армии С. Шазли, который написал об одном из своих разговоров с министром обороны Египта генералом Исмаилом Али, пришедшим на смену Садеку. Разговор состоялся в апреле 1973 года. Военный министр передал Шазли «политическую инструкцию президента Садата, находившегося в контакте с сирийским правительством». «Было совершенно ясно, — пишет Шазли, — если сирийцы поймут, что наши планы ограничены выходом на линию в пределах десятимильной зоны к востоку от канала, они не начнут войну вместе с нами… В итоге Исмаил предложил решение. Он приказал мне подготовить отдельно от плана форсирования канала другой план развития нашего наступления до перевалов. „Детали этого другого плана послужат тому, чтобы удовлетворить сирийцев“, — сказал он. Но тут же добавил, что этот план никогда не будет претворен в жизнь, разве что при наиболее благоприятных обстоятельствах… Я был потрясен этим двуличием. Но я был обязан подчиниться и сохранять этот секрет».

И конечно, особый интерес на сей счет представляет мнение президента Сирии Хафеза Асада. Во время встречи с ним 2 июня 1983 года в Дамаске я задал Асаду вопрос, что он думает об идеях Садата, связанных с октябрьской войной 1973 года. Хафез Асад сказал (опять пересказываю по своим записям почти со стенографической точностью):

«У нас была предварительная договоренность с Садатом честно действовать вместе. Разумеется, он не информировал нас о своих подлинных целях, то есть о том, что он задумал войну лишь как средство сдвинуть ситуацию с мертвой точки и вступить в переговоры.

Мы в Сирии понимали, что конечным результатом войны должно быть политическое урегулирование на основе решений Совета Безопасности ООН. Однако планы свои мы строили на том, что к моменту вмешательства ООН нам удастся на обоих фронтах освободить территории, оккупированные Израилем в 1967 году. Поэтому планы военных действий на Голанских высотах разрабатывались на этой основе, то есть речь шла о том, что сирийская армия должна дойти до конца Голанских высот».

— Информировал ли вас Садат о планах ведения войны на своем фронте? — спросил я Асада. — Происходило согласование планов?

— С Садатом, — ответил президент Сирии, — у нас была договоренность, что сирийские и египетские войска выступят одновременно. Предусматривалось, что египетские войска, дойдя до перевалов на Синае, сделают там «оперативную паузу», а сирийские войска будут продолжать наступление на Голанских высотах. Такая «пауза» в районе перевалов была объективно необходимой, так как можно было предвидеть, что египетская армия понесет значительные потери и будет нуждаться в пополнении людьми, оружием и боеприпасами. Однако договоренность с Садатом предусматривала, что после этой «паузы» египетская армия продолжит наступление до границы с Израилем.

— А как получилось на самом деле? — спросил я.

— В действительности, — ответил президент Асад, — все было по-другому. Военные действия начались 6 октября на основе совместного плана, и Сирия неизменно его придерживалась. Садат же, судя по всему, действовал на основе собственного сценария. После форсирования Суэцкого канала египетские войска начали сразу окапываться. Даян уже 8 октября заявил, что положение на западном фронте стабилизировалось. Это позволило Израилю перебросить основную массу своих войск на сирийский фронт.

Мы могли бы выдержать этот натиск даже ценой потери каких-то территорий, если бы египетское наступление впоследствии было продолжено, так как в этом случае израильтяне были бы вынуждены перебросить свои войска на западный фронт. На самом деле, однако, этого не случилось. Поэтому основной израильский удар пришелся по сирийским войскам.

У египтян были резервные силы, которые по плану должны были быть задействованы в определенные сроки. Прошло два дня, сроки были нарушены, мы слали Садату телеграмму за телеграммой с просьбами выполнить договоренность в этом вопросе, но он не отвечал.

Мы не знали и о политических контактах Садата, которые он вел на протяжении войны, — продолжал Асад. — Для Сирии была неожиданной поступившая от него телеграмма, что он обратился в Совет Безопасности ООН с просьбой о прекращении огня. Садат мотивировал это тем, что он решил кончить войну, поскольку, дескать, в военные действия на стороне Израиля вступили США, а против них он воевать не может.

В ответной телеграмме я просил не прекращать военных действий, подчеркнув, что у Сирии есть возможность закрыть прорыв в районе Голанских высот и нанести серьезные контрудары. Садат не ответил на эту телеграмму и дал в одностороннем порядке согласие на прекращение огня, в то время как на сирийском фронте военные действия продолжались. Обнаружив, что Сирия не согласилась с прекращением огня, Садат позвонил мне по телефону и пытался убедить в необходимости такого шага. При этом он утверждал, что прекращение огня предусматривает американские гарантии освобождения территорий, оккупированных Израилем в 1967 году. Этот разговор состоялся 22 октября.

 

Задачи, решаемые Киссинджером

 

В своих мемуарах госсекретарь отрицает, что «кто-либо заблаговременно понимал мысли Садата». Трудно поверить, что таким «кто-либо» мог быть Генри Киссинджер — блестящий аналитик, к тому же в течение нескольких месяцев до начала войны конфиденциально контактировавший с Садатом. Собственно, он сам пишет в своих мемуарах, что «Садат знал из двух секретных встреч в начале 1973 года между его советником по национальной безопасности Хафезом Исмаилом и мною, что мы имели намерения приступить к дипломатическому урегулированию ближневосточного конфликта. Но при этом он должен был вынести два заключения: первое — что полная арабская программа о всеобщем выводе израильских войск недосягаема, и второе — что немедленное решение не может быть принято Египтом, пока создается впечатление, что он делает это с позиции слабости. Таким образом, Садат вступил в войну не для того, чтобы овладеть территориями, а для того, чтобы восстановить в Египте чувство самоуважения и через это увеличить свою дипломатическую гибкость».

О многом свидетельствует и реакция госсекретаря на тревожные сообщения о предвоенных перемещениях египетских войск. Он сразу же выступил против израильских превентивных действий. Причем это стало лейтмотивом его многократных разговоров по телефону с министром иностранных дел Израиля Эбаном, израильским поверенным в делах в Вашингтоне Шалевом. Я думаю, что помимо стремления не дать разгореться большой арабо-израильской войне у Киссинджера были и другие мотивы против превентивного удара Израиля: он опасался, что это нарушит схему действий, уже сложившуюся у него с Садатом.

Представляется, что американские действия или, скорее, бездействие в первые дни войны, пока события не приобрели угрожающего характера для израильской армии, были связаны с расчетами на осуществление замыслов Киссинджера, который в то время играл руководящую роль во внешней политике США. Несмотря на истерически настойчивые призывы израильских руководителей, США запаздывали с открытием воздушного моста для переброски вооружений и запасных частей.

Мост заработал лишь 12 октября. С этого момента Соединенные Штаты стали на путь безоговорочной поддержки Израиля, но не забывая при этом делать отдельные жесты в сторону Египта, призванные продемонстрировать заинтересованность Вашингтона в том, чтобы война не нанесла ущерба престижу Садата.

Приводимые аргументы в пользу того, что Киссинджер помышлял решить свою политико-дипломатическую задачу с помощью «садатовской небольшой военной победы», подкрепляются и его телефонным разговором с послом СССР в Вашингтоне А.Ф. Добрыниным в полдень 6 октября. В связи с предлагаемым созывом Совета Безопасности госсекретарь просил дать срочные указания представителю СССР занять пока сдержанную позицию, не становясь целиком, как обычно, на сторону «своего клиента». «США, — заверил Киссинджер, — поступят таким же образом. Со ссылкой на президента Никсона он просил это срочно довести до советского руководства».

7 октября Л.И. Брежнев, уходя от вопроса о созыве Совета Безопасности ООН, передал по конфиденциальному каналу следующее послание Никсону: «Было бы весьма важно, если бы со стороны Израиля последовало ясное, без всяких оговорок, заявление о его готовности уйти с оккупированных арабских территорий, имея в виду, что одновременно гарантировалась бы безопасность Израиля, как и других стран региона. Что здесь может быть неприемлемым для Израиля?» Из этого ответа видно: СССР считал, что успехи арабов в первые дни войны должны создать условия для всестороннего урегулирования на Ближнем Востоке.

Не изменилась позиция СССР и после того, когда произошел перелом в военных действиях в пользу Израиля. Брежнев выступил за прекращение огня, но опять подчеркнул в своем послании Никсону необходимость добиться общего урегулирования.

А Садат верил в продолжение «игры» с Киссинджером и тогда, когда уже захлебнулся наступательный порыв арабских войск. Иначе трудно объяснить, почему во время нахождения госсекретаря в Москве Садат передал ему по секретному каналу через X. Исмаила, что он готов «отделить прекращение огня от всеобщего урегулирования». Киссинджер, ничего не сказав об этом советским руководителям, так объясняет в своих мемуарах «инициативу Садата»: «…Предложение о прекращении огня Москва сопроводила для Садата аргументом, что советская роль в конференции (созываемой для поисков общего урегулирования. — Е. П.)  будет соответствующей гарантией давления на Соединенные Штаты и Израиль. Но Египет уже сместил акцент в своей политике, переориентируясь на Соединенные Штаты, и соответственно переключился от всеобъемлющего подхода к подходу „шаг за шагом“. В таких условиях большая советская роль явно выглядела как менее желательная, может быть, даже опасная, так как Москва могла стать защитником радикальных решений и таким образом сыграть против того, что задумал достичь для себя Садат».

 

СССР и США в тисках арабо-израильского кризиса

 

Обычно говорят, что две сверхдержавы зажали в свои тиски две стороны ближневосточного конфликта. Однако в жизни произошло обратное. И Соединенные Штаты, и Советский Союз, не обладая решающей возможностью направлять ход развития событий, оказались в зависимости от обострившегося кризиса на Ближнем Востоке.

Необходимо напомнить, что это обострение в виде октябрьской войны совпало с усилиями двух сверхдержав найти путь к разрядке отношений между ними. Объективно мир оказался на пороге срыва процесса разрядки. 14 октября, после окончания церемонии провозглашения Форда вице-президентом США, Никсон отвел в сторону посла Добрынина и попросил его передать Брежневу, что его, Никсона, «провоцируют в США, чтобы сорвать разрядку». В тот момент, несомненно, присутствовало стремление американского руководства предпринять шаги в поддержку разрядки. Информируя о переброске американского оружия Израилю (было поставлено вооружений на 2,2 миллиарда долларов), Белый дом предложил Москве обоюдно прекратить поставки вооружений после прекращения огня. Но Москва в это время оказалась в плену своих отношений главным образом с Египтом. Это был тот случай, когда «хвост вилял собакой».

20 октября Киссинджер вылетел в Москву. Была достигнута договоренность совместно выступить с проектом резолюции Совета Безопасности, которая призвала бы не только к немедленному прекращению огня, но и (по настоянию советской стороны) к выполнению резолюции 242 от 1967 года. Однако время было потеряно, и Израиль, переломивший ход военных действий в свою пользу, отнюдь не торопился прекращать огонь. На базе договоренности, достигнутой с США, Совет Безопасности 22 октября все-таки принял резолюцию 338, но израильские войска уже после ее принятия вышли к Суэцкому каналу и, окружив третий египетский корпус, готовились к его уничтожению.

Судя по всему, Киссинджер и в этих условиях продолжал свою «игру». Правда, события внесли в нее определенную модификацию. Теперь он сделал акцент на «спасение Садата». При этом следовало убедить президента Египта, что только США способны остановить израильтян и оказывали на них нажим с целью не допустить ликвидации третьего корпуса.

Между тем все в большей степени на позициях двух сверхдержав начала сказываться внутренняя ситуация и в СССР, и в США. В советском руководстве росло возмущение, что Израиль игнорирует решение Совета Безопасности, согласованное Москвой и Вашингтоном. Обычно спокойный и не предрасположенный к крутым действиям, Брежнев был вынужден 23 октября по «горячей линии» передать Никсону отнюдь не дипломатическое послание. В нем говорилось: «Почему Израилем допущено вероломство — Вам виднее. Мы видим единственную возможность исправить положение и выполнить договоренность — заставить Израиль немедленно подчиниться решению Совета Безопасности». В послании содержался намек на то, что бездействие США приведет к краху разрядки: «Слишком многое поставлено на карту — не только на Ближнем Востоке, но и в наших отношениях».

В США поняли серьезность ситуации. В тот же день Никсон ответил, что Соединенные Штаты «берут на себя ответственность за то, чтобы полностью прекратить военные действия со стороны Израиля». «Мы с Вами достигли исторического урегулирования, — говорилось в послании Никсона Брежневу, — и мы не позволим, чтобы оно было взорвано».

Однако Израиль продолжал игнорировать требования Совета Безопасности ООН прекратить огонь и отвести войска на занимаемые ими позиции в момент принятия резолюции 338. В Москве шло бурное заседание Политбюро. Эмоции прибавились в результате того, что по специальному телефону Садат умолял сделать все, чтобы «спасти его и египетскую столицу, которую окружают израильские танки». Немедленно запрошенный советский главный военный советник в Каире доложил Брежневу, что Садат потерял голову, когда узнал, что несколько израильских танков перешли через Суэцкий канал, но непосредственной угрозы Каиру нет. Несмотря на это сообщение, ряд членов Политбюро высказались за принятие острых военно-политических мер.

Многие члены советского руководства исходили из того, что Израиль сам, без согласия США, не мог бросить вызов всем и вся, игнорируя резолюции Совета Безопасности о прекращении огня. Помощник Громыко В. Грубяков, сопровождавший его на заседание Политбюро, рассказал вызванному в Москву Добрынину, что министр обороны Гречко потребовал «демонстрации присутствия советских войск в Египте». Косыгин резко возражал против подобных мер, его поддержал Громыко. Занимавший осторожную позицию Брежнев выступил против любой вовлеченности советских войск в конфликт, но был вынужден все-таки согласиться, во-первых, с направлением жесткого послания в адрес Никсона с намеком на возможность военного вовлечения СССР и, во-вторых, на проведение маневров с участием авиации в Закавказье.

Решили все-таки, что в послании Никсону следует этот намек упаковать в предложение совместного направления советских и американских войск в Египет с целью заставить Израиль прекратить военные действия. 24 октября Брежнев направил послание Никсону, в котором предлагались совместные действия, а затем говорилось: «Скажу прямо, если бы Вы не сочли возможным действовать совместно с нами, то мы были бы поставлены перед необходимостью срочно рассмотреть вопрос о принятии нами соответствующих шагов в одностороннем порядке… У нас есть с Вами договоренность, которую мы высоко ценим, — действовать сообща. Давайте реализуем эту договоренность на конкретном примере в сложной ситуации. Это будет хороший образец наших согласованных действий в интересах мира».

Уверен, что за этим посланием не стояло действительное намерение Советского Союза пойти на непосредственное военное вмешательство в события. Но это был шаг, призванный «остудить» Израиль. И одновременно такой шаг был продиктован внутренней обстановкой: в СССР росло возмущение израильскими действиями, и Брежнев мог опасаться, что этим воспользуются его оппоненты в руководстве.

Наиболее сильный из них — Александр Николаевич Шелепин, «железный Шурик», который проявил свои возможности, в том числе личностные, когда в 1957 году практически спас Хрущева во время близкой к осуществлению попытки Маленкова, Молотова и Кагановича снять его со всех руководящих постов, а потом, в 1964 году, стал главной фигурой, обеспечившей замену Хрущева на Брежнева.

Через некоторое время Брежнев при поддержке многих из своего окружения решил отодвинуть Шелепина, который, занимая ряд высших постов в партии и правительстве, мог, по его мнению, претендовать на его место. На момент направления жесткого послания Никсону Шелепин уже был переведен на второстепенный пост председателя ВЦСПС, но все еще, вплоть до 1975 года, оставался членом Президиума (Политбюро) ЦК КПСС. Брежнев продолжал его побаиваться, будучи осведомлен о том, что Шелепин пользуется поддержкой, особенно бывших комсомольских работников, которые могли обвинить генсекретаря в отсутствии решительности в момент откровенно вызывающей позиции Израиля, поддерживаемого США.

Реакция в США на послание Брежнева тоже была продиктована скорее не желанием запугать СССР, а внутренними обстоятельствами. Отказавшись от совместных военных действий, что и следовало ожидать, Никсон заявил о серьезной озабоченности в связи с возможностью односторонних акций СССР, которые «могут вызвать непредсказуемые последствия». Для большего эффекта в войсках США была введена повышенная боеготовность. Когда Киссинджеру позвонил возмущенный этой демонстрацией Добрынин, тот ответил, что это не должно восприниматься Москвой как враждебный акт и в основном определяется внутренними соображениями. Это подчеркнул и 1 сам президент Никсон, который сказал Добрынину: «Возможно, что в ходе кризиса я немного погорячился. Замечу — но не в порядке оправдания, — что я подвергаюсь сейчас постоянной и ожесточенной осаде со стороны оппозиции и всех моих противников, объединившихся вокруг „Уотергейта“».

Некоторые американские авторы представляют, будто реакция США спасла от реального намерения СССР послать свои войска на Ближний Восток. Такая версия не имеет ничего общего с действительностью. После того как обе сверхдержавы попугали друг друга, были объединены их усилия по подготовке и проведению Женевской конференции.

 

Два подхода к Женевской конференции

 

Принятию резолюции 338, как уже говорилось, предшествовали беседы госсекретаря США Киссинджера с советским руководством в Москве. Соединенные Штаты тогда согласились с увязкой прекращения военных действий на Ближнем Востоке с началом общего политического урегулирования. Очевидно, согласие на такую увязку было не в последнюю очередь вызвано стремлением США быстро выйти из ситуации нефтяного эмбарго.

Нефтяное эмбарго было применено арабскими странами 19 октября 1973 года — через тринадцать дней после начала октябрьской войны. 16 октября Саудовская Аравия, Ирак, Объединенные Арабские Эмираты, Кувейт, Катар и Иран в одностороннем порядке подняли цену своей нефти на 17 процентов, доведя ее до 3,65 доллара за баррель (какой смехотворно низкой выглядит эта цена сегодня, когда пишутся эти строки). Затем Саудовская Аравия, Ливия и другие арабские государства вообще объявили о запрете на поставку нефти в США, назвав причину: американцы оказывают Израилю военную помощь. 23 октября эмбарго было распространено на Голландию за то, что она предоставила свои аэродромы Соединенным Штатам. 5 ноября арабские страны объявили о 25-процентном сокращении производства. Через восемнадцать дней эмбарго распространилось на Португалию, Родезию и ЮАР.

Снятие нефтяного эмбарго (за исключением Ливии) 17 марта 1974 года произошло после того, когда США попытались демонстративно «выравнять» свою политику на Ближнем Востоке за счет дипломатических мер по разъединению войск. Но уже возникла новая ситуация — нефтяной кризис. Цены на нефть до этого были малоподвижны. Можно вспомнить, что в 1945 году, после окончания Второй мировой войны и в период восстановления мировой экономики, цена составляла лишь около 1 доллара за баррель, а перед нефтяным эмбарго 1973 года она увеличилась только до 3 долларов за баррель. Однако к моменту снятия эмбарго среднегодовая цена нефти уже поднялась до 12 долларов за баррель.

Нефтяное эмбарго 1973 года открыло новую эпоху: динамика цен на нефть оказалась тесно увязанной с событиями на Ближнем Востоке, который являлся и является основным регионом, поставляющим нефть в Европу, Японию и США. В 1979 году, когда произошла так называемая исламская революция в Иране, среднегодовая цена составила 30 долларов за баррель, в 1980 году, когда началась ирано-иракская война, — 35,7 доллара. Затем цены сократились — в 1986 году среднегодовая цена составляла 14,3 доллара за баррель североморской нефти Brent, которая стала новым ценовым ориентиром, но в 1990 году, когда Ирак вторгся в Кувейт, цена опять выросла.

Можно предположить, что многие политические деятели в США, да и в СССР надеялись на то, что после смягчения обстановки на Ближнем Востоке произойдет понижение нефтяных цен. Действительно, это происходило, и в 1998 году, после азиатского валютного кризиса, цена даже вернулась к тому уровню, который существовал после снятия нефтяного эмбарго 1973 года.

Но в 2002 году цены опять резко поднялись и продолжали безостановочно расти. Во время издания этой книги они уже перешли за планку в 100 долларов за баррель. Конечно, постиндустриальные государства адаптируются к столь высоким ценам на нефть за счет энергосбережения и активизации других источников энергии. Но факт остается фактом: нефтяное эмбарго, вызванное октябрьской войной 1973 года, положило конец дешевой нефти.

Однако вернемся от этого «нефтяного отступления» к Женевской конференции.

Казалось бы, согласие США на связь Женевской конференции со всеобщим урегулированием открывало путь к ее успешной работе. Но на деле все оказалось намного сложнее, и основная причина заключалась в том, что Соединенные Штаты практически подошли к миссии Женевской конференции с мерками, не соответствующими тому мандату, который первоначально был ими выработан совместно с Советским Союзом. Позже Г. Киссинджер откровенно напишет в мемуарах, что Женевская конференция «…была средством собрать в одну упряжку все заинтересованные стороны для одного символического акта и посредством этого сделать так, чтобы каждый мог проводить сепаратный курс, хотя бы на некоторое время. Было сложно и собрать такую большую встречу, и после этого держать ее в бездейственном состоянии, в то время как дипломатия возвращается к двусторонним каналам». Яснее, как говорится, не скажешь. А договаривались в Москве во время пребывания там Государственного секретаря совсем о другом.

Одержимый идеей сепаратного египетско-израильского соглашения, Киссинджер осуществлял ее с присущей ему целеустремленностью, не останавливаясь перед давлением на Израиль, когда тот мог ему помешать своим стремлением усложнить разъединение войск на фронтах. 16 декабря 1973 года Киссинджер, находясь в Иерусалиме, следующим образом описал свою «генеральную стратегию» израильскому руководству (цитируется по книге израильского журналиста М. Голана, который получил стенографические отчеты о беседах Киссинджера в Израиле и, вопреки желанию израильского руководства, предал их гласности, преодолев, естественно, серьезнейшее сопротивление на своем пути): «Киссинджер объяснил, что цель переговоров о разъединении войск заключается в том, чтобы обойти необходимость вести переговоры о границах и окончательном урегулировании. Успех переговоров (о разъединении. — Е. П.) привел бы также и к другому достижению — отмене нефтяного эмбарго. В то же время это положило бы конец изоляции Израиля, уменьшив давление на него главным образом со стороны западноевропейских государств и Японии. Никто в Израиле не должен иметь даже мимолетных сомнений, предупредил Киссинджер, в том, что провал переговоров о разъединении разрушит плотину, сдерживающую давление на Израиль, оказываемое на этот раз в пользу не частичного отхода, а полного отхода к границам 4 июля 1967 г.». В этом разъяснении позиции Киссинджера просматривались даже угрозы в адрес Израиля, если он не будет следовать продиктованному ему курсу.

Несмотря на то что СССР и США разошлись в оценке того, чем должна заниматься Женевская конференция, их интересы совпали, правда по сугубо различным причинам, в том, чтобы добиться разъединения войск. США, как уже говорилось, руководствовались в основном стремлением сорвать арабское нефтяное эмбарго. СССР сделал акцент на безотлагательную подготовку к соглашению о разъединении войск между Сирией и Израилем. В Москве опасались, что после разъединения войск на Синае Сирия могла стать объектом израильской атаки. Опасения усиливались явно антисирийскими настроениями в США.

После нескольких поездок на Ближний Восток министра иностранных дел СССР А.А. Громыко и его встреч с Государственным секретарем США были подписаны 5 июня 1974 года в Женеве итоговые документы, определявшие порядок и время разъединения сирийских и израильских войск, а также вывода израильских войск с части оккупированной ими сирийской территории. Эти документы предусматривали освобождение территории общей площадью 663 квадратных километра, захваченной Израилем в 1967 году. В послании на имя Брежнева Хафез Асад подчеркнул, что Сирия высоко ценит поддержку Советского Союза.

4 сентября 1975 года Египет и Израиль заключили второе соглашение об отводе израильских войск, переходе к египтянам части двух перевалов — Митла и Гиди, и расширении буферной зоны ООН. Но значительная часть Синая оставалась вплоть до подписания Садатом сепаратного договора с Бегином под израильской оккупацией.

 

«Частичные», или «промежуточные», меры

 

Разные подходы СССР и США к мирному урегулированию на Ближнем Востоке проявились на Женевской конференции не спонтанно. Различия в советской и американской тактике обозначились задолго до созыва конференции.

Безусловно, что ближневосточный конфликт по целому ряду причин — один из самых сложных для урегулирования. Палестинцам, представляющим собой часть арабского мира, трудно далось, собственно, как стало бы с любым другим народом, восстановление территориальной ситуации многовековой давности, повлекшее за собой вынужденный уход с земли, на которой прожили десятки поколений. Можно понять и другую сторону — небеспочвенные опасения евреев, образовавших свое государство, признанное мировым сообществом, но в течение десятилетий отвергаемое арабским окружением, которое угрожало его уничтожить. Сложность урегулирования этого конфликта между двумя национализмами — хочет кто-либо это признать или не хочет — заключалась и в том, что в результате войн Израиль де-факто наращивал свою территорию за счет соседних арабских стран.

Ситуацию осложняло и то, что обе сверхдержавы рассматривали ее через призму конфронтации, характерной для холодной войны. Это не означало подталкивания своих «клиентов» на Ближнем Востоке к агрессивным действиям друг против друга. Напротив, можно утверждать, что сверхдержавы — я не касаюсь в данном случае настроений определенных частей их руководства, не они, в конце концов, «делали погоду» — стремились к стабилизации ближневосточной обстановки — ее было бы невозможно достичь без урегулирования конфликта. И СССР, и США хотели не допускать такого развития событий, при котором они могли бы быть втянутыми непосредственно в военное противоборство. Линия против обострения ситуации на Ближнем Востоке для США диктовалась и тем, что в Белом доме понимали: существует корреляция между перерастанием конфликта в кризисную стадию, как было, например, во время октябрьской войны 1973 года, и отдалением от США даже тех арабских государств, которые находились в сфере американского влияния. Среди них — страны Аравийского полуострова, то есть основные источники снабжения нефтью США и их союзников по холодной войне.

Объективная заинтересованность в стабильности на Ближнем Востоке никогда не перерастала у США в отказ от поддержки Израиля, не говоря уже о противостоянии с ним, даже тогда, когда агрессивная направленность его политики была более чем очевидной. США могли, и это случалось, пытаться отговорить израильское руководство, несколько раз даже в резком тоне, от шагов, способных нанести ущерб американским интересам. Но не более того.

Таким образом, возникли две, часто противоречащие друг другу, задачи американской политики: действия в пользу стабилизации на Ближнем Востоке и поддержка Израиля, который было трудно заподозрить в желании урегулировать конфликт с арабами на основе резолюций Совета Безопасности и Генеральной Ассамблеи ООН. Вашингтон сделал ставку на разрешение этого несомненного противоречия через частичные, иными словами, сепаратные шаги по урегулированию арабо-израильского конфликта.

Естественно, такой застарелый и сложный конфликт, как ближневосточный, нельзя ликвидировать сразу, одним махом. Это понимали и в Москве. Однако суть разногласий заключалась в том, что США предлагали действовать — и самостоятельно добивались этого — через сепаратные частичные соглашения, а Советский Союз исходил, с учетом сложности урегулирования, из необходимости шагов промежуточных, ведущих к четко обозначенной и заранее обговоренной цели — общему урегулированию. Советская логика была продиктована тем, что при череде сепаратных соглашений, по мере выбывания из процесса урегулирования одного арабского государства за другим, Израиль получает возможность продавливать необходимые ему решения, а отсутствие компромиссных, сбалансированных решений, охватывающих всех участников конфликта, не может служить установлению прочного мира на Ближнем Востоке.

Был период, когда и в Вашингтоне склонялись к отходу от сепаратных договоренностей и переориентации на поэтапное общее урегулирование. В то время, когда летом 1976 года команда Картера еще только добивалась его избрания на пост президента, мне довелось встретиться с одним из главных представителей этой команды — будущим помощником президента по вопросам национальной безопасности З. Бжезинским.

А через пару недель мы вместе с С. Вэнсом, который тоже в то время работал на избрание Картера, а затем стал Государственным секретарем в его администрации, принимали участие в советско-американском симпозиуме по линии двух национальных Ассоциаций содействия ООН. Сначала Бжезинский, а затем Вэнс, касаясь ближневосточной ситуации, говорили примерно одно и то же: Киссинджер со своей политикой частных решений, по-видимому, уже исчерпал себя; необходимо теперь вести дело к всеобщему политическому урегулированию; в процессе урегулирования на Ближнем Востоке должны участвовать и США, и СССР, координируя свои усилия.

Широкий резонанс в Соединенных Штатах имела публикация Брукингского института в Вашингтоне по проблемам политического урегулирования на Ближнем Востоке. Среди авторов этого материала были и З. Бжезинский, и У. Квандт, занявший пост заведующего ближневосточным департаментом в Совете национальной безопасности, и другие — как раз те, кто непосредственно участвовал в выработке ближневосточной политики администрации Картера. В публикации Брукингского института в виде главного вывода была подчеркнута необходимость всеобщего урегулирования, которое не может быть достигнуто без соглашения о создании «палестинского очага» на Западном берегу реки Иордан.

Через два месяца после вступления в должность Картер заявил, что «у палестинцев должна существовать родина». Одновременно был сделан ряд официальных заявлений о желательности возобновления работы Женевской конференции по ближневосточному урегулированию. Создавалась почва для совместного советско-американского заявления по Ближнему Востоку, и оно было опубликовано 2 октября 1977 года. В заявлении прямо говорилось о необходимости всеобъемлющего урегулирования ближневосточной проблемы путем решения таких ключевых вопросов, как «вывод израильских войск с территорий, оккупированных во время конфликта 1967 года, палестинский вопрос, включая обеспечение законных прав палестинского народа, прекращение состояния войны и установление нормальных мирных отношений на основе взаимного признания принципов суверенитета, территориальной целостности и политической независимости». То есть все то, что через 35 лет (!) нашло отражение в «дорожной карте».

Казалось, что все налаживается: у СССР и США есть взаимное понимание, есть и люди, одинаково настроенные, которые призваны воплощать это взаимопонимание в жизнь. Но неучтенными оказались возможности Израиля оказывать в решающие моменты влияние на американскую ближневосточную политику. Ознакомившись с совместным заявлением, израильское руководство активизировало свое лобби в США, 1 особенно в конгрессе. Началась беспрецедентная атака на заявление, которое, по первоначальному признанию С. Вэнса, было выработано в интересах мира на Ближнем Востоке. Белый дом дрогнул. 4 октября, то есть на третий день после опубликования совместного заявления, министр иностранных дел Израиля Даян, находившийся в Нью-Йорке, где в то время проходила очередная сессия Генеральной Ассамблеи ООН, был приглашен на встречу с президентом Картером. Встреча, которая по предварительному уведомлению израильской стороны должна была быть короткой, длилась целый день и закончилась капитуляцией США. Выработанный так называемый рабочий документ с Израилем фактически дезавуировал американскую подпись под совместным советско-американским заявлением.

С этого момента начался переход США уже не только по существу, что было много раньше, но и формально на позиции отказа от сотрудничества с СССР в деле урегулирования ближневосточного конфликта, вообще отказа от его всеобъемлющего урегулирования. Еще несколько месяцев после подписания рабочего документа с Израилем Соединенные Штаты время от времени упоминали о Женевской конференции, затем перестали.

Сближение позиций США с преемником СССР Россией произошло вновь по вопросам урегулирования ближневосточного конфликта, но через много лет выразилось в расширении посреднической миссии за счет включения в нее наряду с этими двумя государствами Европейского союза и Организации Объединенных Наций. Создание «квартета» посредников было, очевидно, связано с пониманием в Вашингтоне того, что монополизация урегулирования Соединенными Штатами не имеет перспективы. В 2003 году была создана «дорожная карта», которая была принята администрацией Буша-младшего. Он назвал ее единственным путем к миру. Однако этот путь пройден не был…

 

 

Глава 11

Как делался египетско-израильский договор

 

В середине 1977 года к власти в Израиле пришло правительство Менахема Бегина. Министром иностранных дел стал Моше Даян. Сайрус Вэнс уже после того, как ушел в отставку, при одной из наших встреч говорил, что это было неожиданным для «арабистов» (так называли в США тех представителей Государственного департамента и Совета национальной безопасности, которые ратовали за более сбалансированную американскую политику на Ближнем Востоке). Атертон, Сондерс, Квандт и некоторые другие делали ставку на то, что в мае 1977 года в Израиле победит Партия труда во главе с Пересом. Приход Бегина к власти вначале очень настороженно был воспринят и Садатом. Поэтому Вэнс в сопровождении группы, составленной из умеренных американских деятелей, через два месяца после выборов в Израиле совершил челночные поездки между Каиром и Тель-Авивом. Понимая трудности Садата, Вэнс был настроен на то, чтобы убедить его: египетско-израильская договоренность будет обязательно сопровождаться продвижением по другим направлениям урегулирования, не останется изолированной.

Но Бегин уже занял прямо противоположную позицию. Позже в своих мемуарах Сайрус Вэнс напишет: «При премьер-министре Менахеме Бегине стало яснее ясного, что его коалиционное правительство блока Ликуд намеревается предъявить претензию на свой суверенитет над Западным берегом и, возможно, Газой и не согласится на вывод войск с этих территорий».

 

Секретные поездки Даяна

 

С этих позиций и начал действовать Израиль, взяв в свои руки инициативу в «игре» с Садатом. Судя по всему, США решили этой инициативе не сопротивляться. Может быть, США предрасположила к такой линии имевшаяся у них информация о некоторых расхождениях во взглядах между Бегином и Даяном, и они считали, что смогут смягчить позицию Бегина, который добивался массового продвижения израильских поселенцев на Западный берег и в Газу. Что касается Даяна, то он не был столь категоричным в этом вопросе, понимая, что политика безудержного заселения оккупированных земель — создание все новых и расширение уже созданных еврейских поселений может стать причиной осложнения отношений с Соединенными Штатами.

Даян в основном разделял точку зрения своих коллег по Партии труда, которые делали ставку на достижение «территориального компромисса» за счет раздела Западного берега между Израилем и Иорданией. Однако он расходился с ними по поводу последовательности действий и, собственно говоря, принял предложение Бегина занять пост министра иностранных дел в его правительстве, так как они были единомышленниками в том, что нужно начинать с изоляции Египта, а это возможно лишь при заключении с ним сепаратного договора. Приоритет над всем остальным, отдаваемый заключению сепаратного договора с Египтом, очевидно, был не в последнюю очередь связан с личными переживаниями Даяна по поводу октябрьской войны 1973 года: после доклада «комиссии Агра-ната» он вместе с Меир был вынужден уйти в отставку.

Бегин, приглашая Даяна в свое правительство, тоже исходил из того, что они придерживались одной линии в отношении необходимости подтянуть Садата к договору с Израилем. Бегин использовал политический вес Даяна в Израиле и для поднятия собственного престижа. Вместе с тем Даян слыл «покладистой фигурой» в США, а его участие в правительстве в роли министра иностранных дел можно было подать как стремление Бегина не загонять Садата в угол по вопросу о Западном береге.

Садат еще больше поверил в возможность заключения договора с Израилем при «мягкой» увязке с урегулированием проблемы Западного берега, когда в Каир прибыл Вэнс с новой разработкой США. Соединенные Штаты предложили при сохранении израильских войск на Западном берегу осуществить переходные меры, во время которых эти территории будут под контролем ООН, а затем через ряд лет провести плебисцит с целью определить их будущее. Вэнс «удовлетворил» Садата. Прилетев после Каира в Израиль, Вэнс пересказал разговор с Садатом, что в целом удовлетворило и израильское руководство, во всяком случае, США открыли путь к израильско-египетским контактам. И для Бегина, и для Даяна на том этапе это было самым главным.

Сразу же после разговора с Вэнсом Даян совершил серию тайных поездок — в Дели, Тегеран, Лондон, а затем в Фес. Если в Дели Даян в основном говорил об установлении дипломатических отношений Израиля с Индией, то в Тегеране, наряду с обсуждением совместных экономических проектов, Даян получил заверения шаха, что тот поддержит израильскую позицию против создания палестинского государства.

В Лондоне на Даяна вылился «холодный душ». Он питал надежду, что во время тайной встречи в английской столице с королем Хусейном ему удастся склонить иорданского монарха хотя бы к пассивному участию в израильской «игре» с Садатом. Но король ответил, что мир невозможен без возвращения Израиля к границам, имевшим место до 5 июня 1967 года. При этом не удалось запутать Хусейна тем, что палестинское государство в случае его создания представит собой угрозу хашимитскому трону. Даян хотел через Хусейна передать послание Садату. Но король был осторожен и не взял на себя миссию «почтальона».

Даян вернулся в Израиль явно разочарованный, что можно понять из его мемуаров. «Мне предстоял, — пишет он, — намного более плодотворный эксперимент через две недели — секретная встреча с другим арабским правителем, эксперимент, который усилил перспективы договоренности с соседней страной, более важной, чем Иордания». Даян имел в виду свой следующий вояж в Марокко.

4 сентября 1977 года М. Даян тайно вылетел в Париж, где пересел на самолет, направлявшийся в Фес, с целью заручиться марокканской помощью в организации прямой встречи и проведения мирных переговоров с египетскими представителями. 9 сентября, то есть через четыре дня после своего возвращения в Израиль, Даян получил извещение из Марокко, что египтяне согласны на контакт на высоком уровне. Встреча Даяна с заместителем премьер-министра Египта Хасаном Тухами была назначена на 16 сентября. За день до этого Даян вылетел в Брюссель, где провел беседу не только с собравшимися там израильскими послами в европейских столицах, но и с командующим войсками НАТО генералом А. Хейгом. Даяна связывали с Хейгом многие годы дружеских отношений: в 1966 году, во время месячного пребывания во Вьетнаме, он познакомился с командиром батальона А. Хейгом и даже участвовал с ним в «прочесывании джунглей», то есть в карательной операции.

Поездка Даяна в Брюссель была открытой. А дальше начался самый настоящий детективный сюжет. Команда, сопровождавшая министра иностранных дел Израиля, отправилась в аэропорт, чтобы сесть в самолет, вылетающий в Нью-Йорк, где начинала работать сессия Генеральной Ассамблеи ООН. Машина же с Даяном проскочила в боковую улицу и остановилась у частного дома, который принадлежал израильской разведке. Здесь Даяну наложили грим на лицо, сняли его традиционную черную повязку с глаза (он потерял глаз во Второй мировой войне и постоянно носил эту повязку), прикрепили фатоватые усы и надели большие очки с затемненными стеклами. После этого Даян, сменив машины, а затем в Париже и самолет, очутился в Рабате. Тухами уже ждал Даяна там.

Докладывая Бегину о переговорах с Тухами, Даян подчеркнул: египтянин аргументировал необходимость подключить к египетско-израильскому урегулированию решение палестинской проблемы тем, что в противном случае палестинцы «откроют путь для возобновления советского проникновения в наш район». На Даяна этот аргумент не подействовал. Самые главные впечатления, которые Даян вынес из разговора с Тухами, заключались в том, что Садат хочет секретной встречи с Бегином, стремится дистанцироваться от Женевской конференции и хотел бы, чтобы русские не принимали никакого участия в урегулировании. В докладе Бегину Даян расценил ссылку на желательность присовокупить к египетско-израильской договоренности решение палестинской проблемы как не очень серьезную — он уловил из разговора с Тухами, что египетское руководство под таким решением имеет в виду не создание палестинского государства, а кое-какое согласование по палестинской проблеме для увязывания Западного берега с Иорданией. Но основное — это возвращение под египетский суверенитет Синая.

Накануне встречи Даяна с Тухами был установлен уже не через ЦРУ, а непосредственный контакт между МОССАДом и египетской разведкой. Действуя через МОССАД, Бегин стремился показать Садату, что он его оберегает от противников внутри Египта и арабского мира в целом. Руководитель МОССАДа X. Хофи передал своему египетскому коллеге, что Ливия готовит покушение на Садата. Через несколько дней Садат провел массированный рейд в глубь ливийской территории, а Бегин заявил удивленным депутатам кнессета, которые не были посвящены в планы встречи с египетским президентом, что Израилю следует воздержаться от антиегипетских действий на Синае.

 

Садат: вариант «края света» — кнессет

 

Садат все ближе подходил к идее встречи с Бегином. Он отклонил предложение своих советников о секретной встрече и, по-видимому, в этом был прав: в Египте, да и в Израиле тайны, как правило, не держатся. А разоблачение закулисной дипломатии ему могло обойтись дорого в Египте, да и во всем арабском мире.

Первым лицом вне Египта, узнавшим о намерении Садата посетить Иерусалим, был иранский шах, которого он проинформировал в Тегеране по пути из Европы домой. Шах горячо одобрил намерение Садата. Следующая остановка была в Саудовской Аравии, но Садат не посвятил короля Фахда в свои планы. Садат решил прозондировать возможную реакцию внутри страны, в Израиле, в мире в целом и с этой целью 9 ноября на открытии сессии Народного собрания Египта заявил, что для урегулирования ближневосточного кризиса «готов ехать хоть на край света, даже в кнессет». Принимая 3 эту фразу Садата за дань риторике, канцелярия премьер-министра Египта дала инструкцию каирской печати не акцентировать на ней внимания. Открыв утром следующего дня свежие газеты, Садат был взбешен тем, что его вариант «края света» — израильский кнессет — не попал в заголовки. К этому времени Садат уже играл ва-банк, и ему было нужно, чтобы до американцев и израильтян дошла весть о его намерениях в «чистом виде».

Через десять дней после такого зондажа, 19 ноября, в 8.30 вечера самолет Садата приземлился в аэропорту Бен-Гурион. Красный ковер, Бегин у трапа, артиллерийский салют, национальные гимны, почетный караул — все с израильской стороны служило тому, чтобы подчеркнуть официальный характер визита Садата, прибывшего в Иерусалим по египетской версии, чтобы принять участие в молебне в мечете Аль-Акса. Есть основания считать, что Садат, обуреваемый тщеславием, сам хотел такой помпезной встречи, во всяком случае, он предварительно не оговорил нечто другое.

Но после столь торжественного приема на голову Садата вылили «ушат холодной воды». Разговор, подтверждающий отсутствие у Израиля намерений отступить от прежних позиций или просто смягчить их в связи с приездом Садата в Иерусалим, состоялся сразу же между ехавшими с аэродрома в одной машине М. Даяном и египетским государственным министром по иностранным делам Бутросом Гали. Об этом разговоре Даян написал в своей книге «Прорыв», а Гали в принципе подтвердил его содержание в нашей беседе, когда он был уже Генеральным секретарем ООН. Обращаясь к Даяну, Бутрос Гали сделал упор на то, что Египет не может подписать сепаратный договор, — в Израиле ведь не питают иллюзий по поводу отношения других арабских государств к поездке Садата в Иерусалим, египетского президента, несомненно, обвинят, что он взрывает единый арабский фронт, который должен был сложиться на Женевской конференции. По словам Даяна, он ответил так: «Я в курсе оппозиции Садату со стороны арабского мира. Но мне доподлинно известно, что нет возможности привести к столу наших переговоров палестинцев и Иорданию. Поэтому Египет должен быть готов подписать договор с нами, даже если к нему не присоединятся другие».

Бутрос Гали передал свой разговор с Даяном Садату, так что тот с самого начала был в курсе пределов, которые поставила израильская сторона для договоренностей с ним. До сих пор нет достоверной информации о разговорах Садата в Иерусалиме. Возможно, тогда он еще не сдал окончательно своих позиций. Возвратившись в Каир, Садат заявил: «Я никогда не подпишу сепаратного договора». Одновременно он предложил созвать в Каире мирную конференцию с участием арабских государств, Израиля, США, СССР и представителей ООН. По-видимому, идея мирной конференции в таком формате должна была закрасить в общеарабский цвет его поездку в Иерусалим.

Израиль и США согласились участвовать в конференции. ООН решила взять на себя роль наблюдателя, а Израиль — показать себя хозяином положения. В день открытия в Каире так называемой мирной конференции (несмотря на то что она не собрала многих своих главных участников) руководитель израильской делегации генеральный директор канцелярии премьер-министра Бен Элиссар, увидев на столе табличку «Палестина», — были выставлены обозначения всех делегаций, приглашенных на конференцию, — заявил, что не войдет в зал. Бен Элиссар не угомонился и после того, как на столе конференции оставили лишь таблички с обозначением «Израиль», «Египет», «США» и «ООН». На этот раз ему не понравилось, что на флагштоках перед зданием отеля «Мена-Хаус», где созывалась конференция, развевался флаг Газы. Ему объяснили, что так принято отмечать пребывание в отеле жителей различных стран и районов. Бен Элиссар все-таки настоял на своем, и флагштоки перед зданием «Мена-Хаус» остались оголенными.

В таком составе конференция не могла привести к успеху, так и произошло. Затем последовала новая встреча Даяна с Тухами в Марокко, во время которой Садату был передан написанный от руки израильский проект мирного договора. После этого Бегин вылетел в Вашингтон, где Картер согласился с его планом. Затем в Египет прибыл сам Бегин, а Картер посетил Саудовскую Аравию и Иран, куда прилетел для встречи с ним король Иордании Хусейн. Президент США не преуспел в своем стремлении подкрепить Садата поддержкой со стороны умеренных арабских режимов. Тогда с этой же целью Картер сделал остановку в Асуане, где встретился с Садатом.

Ничего не помогло. В глазах арабского мира Садат оставался политиком-одиночкой, взявшим курс на подписание мирного договора с Израилем в рамках чисто египетско-израильских отношений. Особенно ощутимый удар по его престижу нанесли предпринятые Израилем действия по расширению еврейских поселений на Синае — 23 новых поселения в районе выступа Рафах. «Это важно сделать, — заявил тогда А. Шарон, — до того как начнут работать израильско-египетские комитеты». Одновременно три новых поселения создавались на Западном берегу.

 

Палестинцы за бортом

 

Вэнс и его команда критически отнеслись к этим действиям Израиля, которые наносили «ущерб инициативе Садата». Но в этот момент инициативу у Вэнса, окруженного так называемыми американскими «арабистами», перехватил выдвинувшийся на передний план Бжезинский. После своего возвращения из поездки по Ближнему Востоку Картер встретился с ним 20 января 1978 года, и советник по национальной безопасности настоял на непосредственном участии президента США в израильско-египетских переговорах. Бжезинский предложил организовать встречу Картера, Бегина и Садата в Кэмп-Дэвиде, для чего, по его мнению, следовало не уговаривать, а «додавить» стороны, а Садату дать «фиговый листок» — приложить к сепаратному договору документ «Рамки мира на Ближнем Востоке». «Фиговый листок» — это формулировка самого Бжезинского, который с самого начала понимал, что такой документ призван создать иллюзию выхода договоренности Египта с Израилем за сепаратные рамки — не более.

Вся весна и все лето 1978 года прошли в двусторонних и трехсторонних переговорах, главным образом с целью создать формулу урегулирования по Западному берегу и Газе, которая, удовлетворив Израиль, не очень бы коробила Садата. Внимательный анализ мемуаров Картера, Вэнса, Бжезинского, Даяна, Вейцмана показывает, что США практически лишь по одному пункту хотели ограничить Израиль — по созданию новых еврейских поселений на оккупированных территориях. Но в условиях, когда США, не связывая с попыткой такого ограничения, решили поставить Израилю 75 самолетов F-16 и F-15 (правда, при одновременной поставке Египту 50 самолетов F-5, несопоставимых с теми, которые предназначались Израилю), Израиль посчитал, что руки у него развязаны даже в вопросе поселений.

В результате, пишет в своих воспоминаниях Вэнс, «…несмотря на состоявшуюся договоренность, так и не имел место обмен письмами между Картером и Бегином о моратории на создание израильских поселений на Западном берегу и в Газе». Израильский посол в США Диниц информировал заместителя Государственного секретаря Сондерса, что произошла задержка, так как Бегин редактирует письмо. Эта редакция свелась к согласию на мораторий по поселениям лишь на время египетско-израильских переговоров о договоре, то есть на срок в три месяца. Вэнс не скрывает своего возмущения «полным переиначиванием» Бегином предварительной договоренности. «Однако, — заключает Вэнс, — такова была позиция Бегина, и он отказался отступить от нее».

Итак, израильская «уступчивость» — согласие на вывод своих войск с Синая — была тесно связана с «гибкостью», проявленной Садатом по вопросу о Западном береге и Газе, из которых, теперь уже при молчаливом согласии египетского президента, поставившего свою подпись под «Рамками мира на Ближнем Востоке», Израиль не выводил свои войска.

17 сентября Садат, Бегин и Картер подписали оба документа на пышной церемонии в Восточной комнате Белого дома.

За два дня до этого ушли в отставку министр иностранных дел Египта Мухаммед Ибрагим Камель и главный юридический советник Набиль аль-Араби, входившие в состав египетской делегации в Кэмп-Дэвиде. Камель заявил, что он не хочет участвовать в сделке за счет палестинцев. Садат принял их отставку.

По словам бывшего израильского министра обороны Вейцмана, «.как только договор (с Египтом. — Е. П.)  был подписан, Бегин отказался от продвижения мирного процесса». Вейцман подчеркивает при этом, что Бегин и его сторонники представляли себе Кэмп-Дэвидское соглашение как «способ увековечивания в какой-то форме израильского правления на Западном берегу реки Иордан».

Из описания всех этих событий видно, кто выиграл «игру», начатую Садатом. Урегулирование палестинского вопроса оказалось отложенным на десятилетия. Более того, после подписания Кэмп-Дэвидского договора над ООП нависла реальная опасность потерять свое влияние в секторе Газа. Во время встречи в Дамаске 9 сентября 1979 года Абу Мазен сказал, что «наиболее опасной для ООП является угроза египетско-израильского сепаратного решения об управлении Газой». «Уже сейчас, — подчеркнул он, — в Египте около 60 тысяч рабочих и служащих из Газы, 10–12 тысяч учатся в египетских учебных заведениях, еще порядка 10 тысяч получают, находясь в Газе, зарплату из египетских источников. Позиции ООП в секторе держатся лишь на мэре, который настроен против присоединения Газы к Египту или египетского управления сектором».

Еще яснее на этот счет высказался бывший премьер-министр Иордании Зейд Рифаи. Во время нашей встречи в его доме в Аммане 30 марта 1981 года он спросил: «Хочешь, я спрогнозирую развитие событий?» И дальше я услышал: «Решив свои территориальные проблемы, Садат повернется в сторону арабов, воскликнув: „Я теперь могу сконцентрироваться на других проблемах. Теперь давайте раздельно решим проблему Газы или, например, Голанских высот“. И арабы, которые часто все забывают, откажутся от политики изоляции Египта».

Этого не произошло. 6 октября 1981 года Садат был убит.

Хотел бы, чтобы у читателей сложилось правильное представление о моей позиции. Само подписание египетско-израильского мирного договора могло бы стать по большому счету шагом вперед. Но то, что Садат спасовал, сдал позиции, которые могли привести к непрерывности процесса урегулирования, — этот факт трудно опровергнуть. Чисто египетский национализм Садата, его податливость на уговоры Вашингтона фактически привели к тому, что были резко ослаблены переговорные позиции и палестинцев, и сирийцев. Иордания смогла не попасть в этот список, так как между ней и Израилем не было проблемы спорных территорий. Ее договор с Израилем не изменил уже существовавших к тому времени границ арабского королевства.

 

 

Глава 12

Ливан в эпицентре противоречий

 

В середине 70-х годов привлекли к себе особое внимание события в Ливане. Именно здесь сконцентрировались в наиболее острой и открытой форме палестино-ливанские, сирийско-ливанские, палестино-израильские, ливано-израильские и зависимые от всего этого внутренние ливано-ливанские отношения.

Я находился в Ливане и Сирии в апреле 1976 года, в июле-августе 1978 года, в августе-сентябре 1979 года, в марте 1981 года, в мае 1983 года. Все это время я работал в системе Академии наук СССР — в ИМЭМО и Институте востоковедения. Командировки, осуществляемые по научной линии, использовались для выполнения ряда поручений ЦК партии, о которых расскажу, так как они органично вплетались в развитие обстановки в регионе. Но начну с тех причин, которые создали возникший затяжной кризис в этой арабской стране. Без описания перипетий этого кризиса была бы, как мне представляется, неполной картина ближневосточной истории XX, да и начала XXI века.

 

Многослойная страна

 

Причина первая.  После «черного сентября» 1970 года, закончившегося тем, что палестинские организации, Палестинское движение сопротивления (ПДС) в целом вынуждены были покинуть Иорданию, основные силы палестинцев перебазировались в Ливан. Если учесть, что здесь еще со времен первой арабо-израильской войны существовали лагеря палестинских беженцев, которые значительно пополнились беженцами второй волны после войны 1967 года, то в Ливане образовалась «критическая масса» палестинцев — 600 тысяч на небольшую по численности населения страну. При этом многие палестинские организации — не только ФАТХ, но и «Сайка», НФОП, ДФОП и другие — имели свои вооруженные формирования.

Причина вторая.  Ливан представляет собой многоконфессиональное государство. Его население составляют христиане-марониты, католики, православные и мусульмане — шииты, сунниты, друзы. Государственное устройство Ливана закрепило на постоянной основе за маронитами высшие должности — президента, главнокомандующего вооруженными силами, председателя центрального банка, — что вызвало недовольство мусульманской части населения, которая по своей численности в настоящее время превалирует.

Причина третья.  Противоречия, главным образом между маронитами и шиитами, усилились в результате того, что ливанская «мусульманская улица» поддерживала Организацию освобождения Палестины, а христианская часть населения, особенно марониты, опасалась, что постоянное нахождение палестинцев в Ливане полностью развалит конфессиональный характер государства, во главе которого окажутся мусульмане.

Не все обстояло благополучно и в двух лагерях — христианском и мусульманском, где соотношения сил постоянно менялись, а противоречия между отдельными группировками подчас приводили к убийствам и вооруженным столкновениям. Характерная особенность ливанской ситуации заключалась и в том, что большинство ливанских партий, за исключением очень немногих, среди которых была Ливанская коммунистическая партия (ЛКП), строились на клановой основе. Ведущие партии Ливана имели свои вооруженные формирования.

Причина четвертая.  К середине 70-х годов стокилометровая граница Ливана с Израилем стала самой неспокойной: палестинцы проникали через нее и вместе с тем обстреливали через границу израильские населенные пункты в Северной Галилее. Проникновение происходило из Ливана и морем. Израиль проводил жесткие репрессии и с этой целью совершал вылазки на ливанскую территорию. Становилось все яснее, что в Израиле усиливаются настроения в пользу «большой войны» с целью ликвидации Палестинского движения сопротивления на территории Ливана.

Причина пятая.  Особое значение имели и сирийско-ливанские отношения. Здесь я позволю себе несколько углубиться в историю, без чего, как представляется, нельзя эти отношения понять. Во время Османской империи Ливан в качестве автономного образования (горный Ливан населен преимущественно христианами-маронитами) входил в состав Сирии. После победы стран Антанты в Первой мировой войне нынешние территории Сирии и Ливана перешли через ряд этапов под управление Франции: завоевание французами уже после окончания мировой войны Дамаска (внутренние районы Сирии находились тогда под властью эмира Фейсала, сына шерифа Мекки Хусейна аль-Хашими, объявившего себя королем Хиджаза); создание верховным комиссаром Франции в Бейруте Великого Ливана в составе помимо Бейрута прибрежных городов Триполи, Тира и долины Бекаа; выдача Лигой Наций мандата Франции на управление и Сирией, и Ливаном. Лишь с 1941 года Сирия, а затем с 1943 года Ливан становятся суверенными государствами — сначала формально, а затем, после вывода французских войск, все более реально. Несомненная близость двух стран вперемешку с острыми противоречиями — так развивалась история сирийско-ливанских отношений.

Что касается других арабских стран — в первую очередь Ирака, Саудовской Аравии и Египта, — то они просматривали события в Ливане в то время с позиций, связанных с их стремлением ослабить Сирию.

Представляется, что Советский Союз и Соединенные Штаты были заинтересованы в стабильной обстановке в Ливане. Однако при этом симпатии и цели у той и у другой сверхдержавы и здесь были различные. СССР не хотел ослабления палестинского движения — США добивались именно этого. СССР не хотел ослабления позиций к середине 70-х годов основного своего партнера на Ближнем Востоке — Сирии, а США стремились приручить Сирию.

Таков был общий фон начавшихся столкновений в Ливане. В апреле 1975 года были убиты телохранители Пьера Жмайеля — лидера партии «Катаиб». В ответ фалангисты расстреляли автобус с палестинцами. Это положило начало гражданской войне.

Правохристианские силы состояли из партии «Катаиб» с ее военизированным формированием «Ливанские фаланги», милицейских формирований клана Франжье и отрядов «тигры», созданных Национально-либеральной партией Шамуна. Подкрепленные небольшими по численности правохристианскими вооруженными группами других партий, они объединились в Ливанский фронт.

Мусульманские и левые силы были представлены друзскими отрядами Прогрессивно-социалистической партии Джумблата, отрядами шиитской Партии обездоленных (в 1978 году переименовавшейся в партию «Амаль»), боевиками Партии арабского социалистического возрождения (ПАСВ), военным образованием Коммунистической партии Ливана. Их поддерживали насеристы из Триполи и Сидона и суннитская организация «Мурабитун». Все они вошли в блок Национально-патриотических сил (НПС), фактически возглавляемый лидером 3 друзов Камалем Джумблатом.

На стороне мусульманских и левых сил, как правило, выступали отряды Палестинского движения сопротивления — вопреки каирскому соглашению 1969 года между ливанским правительством и ООП, которое содержало положение о невмешательстве палестинцев во внутренние дела Ливана.

Бои шли с переменным успехом. Не намерен излагать все перипетии гражданской войны. Остановлюсь лишь на тех эпизодах, которые показывают подходы Советского Союза к этой войне с ее постоянными изменениями в соотношении сил внутри ливанских участников и неоднозначной политикой Сирии.

Шамун, расположившись за Бейрутом, в начале войны играл основную роль в христианском лагере. Воспользовавшись благоприятной обстановкой, он решил разгромить ООП и убрать с политической сцены Арафата и его окружение. Для предотвращения этого со стороны СССР были предприняты посреднические усилия, включавшие выход на Арафата и на Дамаск. Но необходима была встреча и с Шамуном, что было затруднено из-за вспыхнувших ожесточенных боев на улицах, ведущих за город. Нашим дипломатам высокого ранга не было разрешено «показывать свой флаг». В таких условиях в декабре 1975 года встреча с Шамуном была поручена мне, в ту пору заместителю директора ИМЭМО. Выполняя поручение, передал Шамуну, что СССР не намерен разжигать страсти в Ливане, поддерживая одну из сторон в конфликте; мы выступаем за прекращение кровопролития. Это был, пожалуй, первый сигнал, доведенный с нашей стороны непосредственно до лидера христиан. На тот период времени им был Шамун.

Не обошлось без приключений. Ехали с машиной сопровождения, за рулем которой сидел сотрудник разведки В.П. Зайцев, впоследствии генерал, работавший на самых высоких постах службы и в Афганистане, и в Югославии. Нам повезло. Было затишье, не стреляли, и мы легко проехали «линию фронта». Но во время беседы Шамуну позвонили. Он изменился в лице, услышав, что вооруженные столкновения вспыхнули с особой силой: фалангисты, мстя за гибель в горах нескольких своих сторонников, расстреляли в Бейрутском порту десятки мусульман. Этот день был назван «кровавой субботой». На обратном пути в посольство машина сопровождения попала под обстрел. В машине находились двое, один из которых, Роберт Мартиросян, был тяжело ранен. Зайцеву повезло — пуля, попав в заднее колесо, процарапала по касательной его спину.

 

За вводом сирийских войск стояли США

 

Сирийцы выступили вначале с миссией примирения, но она не сработала, так как НПС, предполагая, что могут добиться большего силой, выдвинули требования, выходящие за границы компромисса, предложенного Сирией. В таких условиях в апреле 1976 года в Ливан вступили подразделения сирийских войск, а 1 июня началось широкомасштабное вторжение и продвижение сирийских войск по территории Ливана. Сирийские войска на том этапе оказали поддержку правым христианам. Момент действительно был критический. Как мне сказал Камаль Джумблат 17 апреля 1976 года, «…если б Сирия была хотя бы нейтральной, мы в течение трех месяцев были бы у власти».

В 2005 году, после убийства бывшего ливанского премьер-министра Рафика Харири, Дамаск был вынужден, под давлением в первую очередь США, вывести свои войска из Ливана. Именно в настоящее время особенно важно точно представлять себе, как сирийские войска вошли в Ливан. Просьба о вводе войск поступила от президента Ливана. Взывали к вводу сирийских войск и христианские партии, оказавшиеся в весьма тяжелом положении. Не против ввода сирийских войск, во всяком случае не говорили об этом, был также ряд руководителей НПС. А как к этому отнеслись СССР и США?

Советский Союз не был проинформирован заранее о намерении сирийцев. Находящемуся в Сирии А.Н. Косыгину не сказали об этом ни Асад, ни его приближенные. Косыгин был в поездке по Сирии, когда заместитель заведующего отделом Ближнего Востока МИД СССР О.А. Гриневский примчался из Дамаска и передал ему эту новость. Интересна реакция Косыгина.

«Вся эта история с вводом войск ставит и Советский Союз, и меня лично в дурацкое положение, — сказал Косыгин. — Что бы я ни сделал — будет плохо или очень плохо. Если сказать публично всю правду — что наши союзники сирийцы с нами не советовались, — то, во-первых, никто не поверит, а во-вторых, спросят: кто же ведущая сила в этом союзе — Советский Союз или Сирия? Получается так, что хвост крутит собакой. Это очень плохо.

Еще хуже будет, если я выступлю с осуждением. Это подольет масла в огонь гражданской войны в Ливане и, может быть, даже подтолкнет Израиль и американцев ввести туда собственные войска. Но никак нельзя выступать и в поддержку сирийского вторжения. Это побудит горячие головы к расширению конфликта и вовлечению в него Израиля. Что нам тогда — вмешиваться в их конфликт?

Остается одно — поступить просто плохо и промолчать. Хотя все решат, что эта акция совершена с нашего молчаливого одобрения — недаром же в эти дни я находился в Сирии».

Посол СССР в Дамаске Н.А. Мухитдинов пытался приглушить его возмущение тем, что, дескать, «сирийцы понимали: Москва не поддержит этот шаг и это может испортить атмосферу важнейших переговоров товарищей Асада и Косыгина, к которому сирийское руководство относится с великим уважением». А тот факт, что ввод сирийских войск в Ливан произошел практически во время пребывания в Дамаске председателя Совета министров СССР, «как раз демонстрирует стремление Сирии показать всем, что ее отношения с СССР безупречны». Такое объяснение явно не удовлетворило Косыгина, которому претило, когда СССР играл роль «ведомого» своих ближневосточных партнеров, часто уверенных в том, что в силу обстоятельств Москва в конце концов согласится с не обговоренными с ней действиями. Так было и на этот раз. Советский Союз постфактум поддержал ввод сирийских войск в Ливан, надеясь, что это будет способствовать стабилизации положения в этой стране.

А Соединенные Штаты, как выяснилось, были у истоков сирийского решения о посылке в Ливан вооруженных сил. Хафез Асад во время одной из своих встреч с палестинскими руководителями сказал, по словам Наифа Хаватмы, что он еще 16 октября 1975 года обговаривал эту идею с американским послом в Дамаске и США тогда впервые уведомили его о поддержке ввода сирийских войск в Ливан. Американский посол, как рассказал палестинцам Асад, просил лишь не вводить регулярные части.

О роли США говорил мне и член Исполкома ООП Ясир Абдрабо: «…сирийцы просили короля Хусейна убедить американцев, чтобы они поддержали или, во всяком случае, не мешали Сирии ввести свои войска». По мнению Абдрабо, на момент ввода войск в Ливан Дамаск хотел «…получить в свои руки серьезный козырь для резкого увеличения своей роли и для этого установить контроль над Ливаном и Палестинским движением сопротивления». Позже, уже после ввода сирийской армии, по словам К. Джумблата, американский представитель Браун, предлагая ему выступить посредником между ливанскими левыми и сирийцами, подчеркнул, что «общая линия у Дамаска с Вашингтоном согласована».

Однако уже в это время начали проявляться разногласия между США и Сирией. Американцы, посчитав, что чисто сирийское военное вмешательство будет не таким эффективным по многим причинам, уходящим корнями в ливано-сирийские отношения, предложили осуществить военную акцию как общеарабскую, имея в виду, что 80 процентов общеарабских сил все-таки составят сирийцы. Американское предложение поддержали Египет, Саудовская Аравия и Ирак, видя в нем путь к ослаблению сирийских позиций в Ливане. Что касается К. Джумблата, то он не согласился с идеей общеарабских сил, настаивая на использовании смешанных отрядов — ливанских и палестинских, — чтобы не допустить хаоса в стране.

Беседы с Н. Хаватмой, Я. Абдрабо и К. Джумблатом состоялись в Бейруте в апреле 1976 года. Каждый из них настойчиво призывал усилить роль Советского Союза в разрешении внутриливанского кризиса, в который во все большей степени втягивались внешние силы. Но как на активизацию роли СССР посмотрят христиане-марониты? Насколько далеко зашла их вражда с палестинскими организациями? Насколько они сблизились, с одной стороны, с Сирией, а с другой — с Израилем? Эти и другие вопросы оставались открытыми. И именно в таких условиях родилась идея встречи с Пьером Жмайелем — руководителем маронитской партии «Катаиб».

С действующим президентом Франжье в тех условиях встреча была бы менее значимой. Мусульманский лагерь и НПС требовали его отставки. Он хотя и отказывался выполнить эти требования, но в мае уже должны были состояться выборы, и все, кто внимательно следил за развитием обстановки в Ливане, понимали: Франжье не останется в президентском кресле. К тому же конституционный срок его президентских полномочий истекал в сентябре. Естественно, большой интерес 1 для выяснения позиций христианской стороны по всем названным выше вопросам, что было небесполезно для определения линии СССР в столь сложной ливанской обстановке, вызывала встреча с реальным предводителем маронитов Пьером Жмайелем.

 

Полковник ливанской армии: «Вертолет поведу я сам»

 

Перед встречей я внимательно по всем доступным мне документам, публикациям ознакомился с жизненным путем Пьера Жмайеля. В молодости он был спортсменом и даже принимал участие в Олимпиаде 1936 года, проходившей в Берлине. Там он интересовался не только спортом. Большой интерес у него вызвали организационные формы и методы фашизма. В том же 1936 году впервые были созданы «Ливанские фаланги». Они стали частью ливанской партии «Катаиб», представлявшей собой не только политическое движение, но и полувоенное молодежное образование маронитов. «Фаланги» тесно сотрудничали с французами, но это не помешало им призывать к независимости Ливана, что привело к их запрету. Но после обретения независимости Ливана «фаланги» вновь были легализованы и уже в новых условиях проложили тесные связи с Францией.

«Катаиб» добивалась немалых успехов на парламентских выборах, в результате чего П. Жмайель неоднократно занимал министерские посты в правительстве. К моменту начала гражданской войны «фаланги» стали основой Ливанского фронта, объединившего вооруженные ополчения ливанских христианских партий. Пьер Жмайель настаивал на сохранении конфессиональной системы в Ливане в том виде, в котором она возникла, когда христиане были в большинстве, на отказе от арабского характера Ливана — «мы не арабы, а финикийцы», — на тесном сотрудничестве с западными странами. Он категорически не принимал палестинское присутствие в Ливане.

Все это было свойственно Пьеру Жмайелю, как говорится, в стратегическом плане. А есть ли какие-то тактические подвижки, которые могут быть использованы для стабилизации обстановки в стране?

Пьер Жмайель находился в штаб-квартире ливанских фалангистов в Ашрафии (Восточный Бейрут), за линией разграничения сил, простреливаемой с двух сторон, и добраться туда по бейрутским улицам было попросту невозможно. Руководители ДФОП, с которыми я посоветовался, предложили доставить нас вместе с молодым сотрудником посольства Владимиром Гукаевым — тогда переводчиком, потом он вырос в отличного дипломата (Жмайель говорил по-французски, а я, к сожалению, французского не знал) — на базу ливанской армии в Западном Бейруте, откуда вертолетом мы могли бы перелететь за восточную черту города. В назначенный час 17 апреля за нами в посольство никто не приехал, и мы решили отправиться на базу сами. Нас очень дружелюбно препроводили к командиру базы — полковнику ливанской армии. Он не был предварительно информирован о цели нашего визита, но, как только узнал, что состоялась договоренность о встрече со Жмайелем, сказал: «Я сам поведу вертолет, — и добавил: — Я — маронит и очень хочу, чтобы Советский Союз имел контакты не только с мусульманами». Небольшая деталь: к нам присоединился прибывший из Рима кардинал, который тоже летел к Жмайелю, и его служка, перебирая четки, громко вздыхал, когда из иллюминатора вертолета были видны вспышки от выстрелов с земли. На месте посадки мы с кардиналом и его служкой расстались, нас ждали машины, со мной рядом сел член политбюро партии «Катаиб» Карим Пакрадуни. Мы промчались по пустынным улицам. Навстречу попадались только патрули фалангистской милиции. Стены домов были обклеены листками с фотографиями убитых или пропавших людей.

А теперь из моих записей многочасового разговора: «Мы не хотим быть врагами СССР, — сказал Жмайель, — но Ливан должен быть в дружеских отношениях в первую очередь с Соединенными Штатами, хотя бы потому, что там проживает два миллиона ливанцев». Из этой части беседы я сделал (и записал) следующий вывод: фалангисты не хотели бы вступать в конфронтацию с нами, но совершенно определенно ориентируют свою политику на близость с Соединенными Штатами. Здесь у нас, пожалуй, отсутствуют маневренные возможности.

Не менее разочаровывающе вначале выглядела позиция Жмайеля и в отношении палестинцев. «Мы не можем ради партизанской борьбы палестинцев за их права жертвовать своим суверенитетом. — Казалось бы, это заявление Жмайеля было естественным, но он добавил: — Да и после урегулирования в Ливане „Катаиб“ останется силой, выступающей против палестинского присутствия в стране. Фалангисты не хотят возвращения того положения, когда в Ливане было одно ливанское и пять палестинских правительств, одна ливанская и пять палестинских армий».

Все-таки в подходе лидера фалангистов к палестинской проблеме в Ливане можно было нащупать некоторые резервы. «Мы с Арафатом неоднократно подписывали соглашения, и, хотя ни одно из них пока не соблюдалось, — сказал Жмайель, — он нам ближе, чем другие палестинские деятели, и думаю, что мы нашли бы с ним общий язык». Отвечая на мои вопросы, Жмайель расширил тему «возможности договориться с Арафатом». По его словам, позиция «Катаиб» в отношении палестинского движения за последнее время изменилась: «Если раньше фалангисты не поддерживали каирское соглашение 1969 года, регламентирующее пребывание палестинских вооруженных отрядов в Ливане, то теперь они готовы его поддержать, но только если договоренности будут выполнять и палестинцы». При этом Пакрадуни заметил, что Арафат инициативно предложил свое посредничество по организации встречи Пьера Жмайеля с Камалем Джумблатом и с этой целью установил контакт с ним, Пакрадуни.

Руководитель «Катаиб» подчеркнуто выразил свое полное одобрение «миссии Сирии» в Ливане. Он сказал, что поначалу фалангисты боялись сирийского вмешательства. Однако «Сирия протянула нам руку». В ходе состоявшейся в начале декабря 1975 года в Дамаске четырехчасовой беседы с президентом Хафезом Асадом Жмайель понял, что «сирийский лидер честный человек. До этого все нам советовали, что нужно делать, а единственная сила, которая нам помогла, — это Сирия».

В этой связи я особо обратил внимание на слова Жмайеля и отметил их в своих записях о его готовности «распустить свою милицию, если будет сила, способная нас защитить».

Пакрадуни, который вел себя достаточно свободно и уверенно, включился в беседу, сказав, что «у фалангистов существует постоянный контакт с Дамаском, позволяющий согласовывать свои позиции с сирийцами». Во время нашего возвращения по дороге к ожидавшему нас вертолету Пакрадуни в автомашине доверительно рассказал о достигнутом соглашении между Сирией и «Катаиб», согласно которому новый ливанский президент, который будет избран в ближайшее время, обратится к сирийцам с предложением подписать совместный договор о безопасности. Это создаст требуемую легальную основу для сирийского военного присутствия в Ливане. По словам Пакрадуни, руководство фалангистов не хотело бы, чтобы это сделал Франжье, так как он — уже уходящая с политической сцены фигура и договор может оказаться скомпрометированным его именем.

Главный вывод из посещения штаб-квартиры Жмайеля заключался в том, что существует перспектива, хотя и не бесспорная, урегулирования в Ливане. Стало ясно, что лидер фалангистов тесно контактирует с Сирией и, возможно, с помощью Дамаска ищет сближения с Арафатом. Это было то, что, несомненно, могло помочь покончить с гражданской войной в Ливане. Тем более что беседа со Жмайелем завершилась его словами: «Самая большая служба, которую СССР может оказать этой несчастной стране, — помочь погасить пожар. А затем мы будем открыты для любых дискуссий».

 

Надежды не сбываются

 

На следующий день, 18 апреля, я встретился с Камалем Джумблатом. Это была не первая моя с ним встреча. Джумблат — руководитель друзской общины в Ливане, основатель и лидер Прогрессивно-социалистической партии Ливана — был хорошо известен в Советском Союзе. В 1972 году ему была присуждена Международная Ленинская премия «За укрепление мира между народами». Джумблат был далек по своим взглядам от коммунистической идеологии, но хорошо относился к Советскому Союзу. Хотя пришел к этому далеко не сразу. Перу Камаля Джумблата принадлежали работы, в которых он не только критиковал марксизм, но и советскую тоталитарную систему, «разделившую народ на классы». Как вождь друзов, он отвергал материализм, верил — именно верил, а не притворялся — в примат духовный. Он говорил мне о величии индуистской философии, с которой во многом совпадает учение друзов. Он был широкообразованным человеком, учился в высших учебных заведениях Ливана, Англии, Франции. Джумблат даже обликом своим резко отличался от других лидеров различных сил, вовлеченных в гражданскую войну в Ливане, — высокий, сухопарый, с одухотворенным лицом мыслителя, в сугубо гражданской одежде, без всякого оружия. А к негромкому, глуховатому голосу этого человека прислушивались сотни тысяч ливанских друзов, готовых выполнить любой его приказ. В середине 70-х годов Камаль Джумблат стал признанным руководителем блока мусульманских и левых партий — «Национально-патриотические силы Ливана». От позиции Джумблата во многом зависела судьба страны.

Из разговора с Джумблатом я понял, насколько он был недоволен политикой Сирии. Джумблат как бы размышлял вслух: «Мы не испытываем к Сирии никакого доверия. Наш народ настроен против сирийцев. Рассержены действиями сирийцев в Ливане также Ирак и Саудовская Аравия. Американцы сменили свою позицию и начали оказывать давление на Дамаск и ливанского президента Франжье. Франция тоже против сирийских действий. Сирийцы оказались не готовы договариваться с нами (он имел в виду блок „Национально-патриотические силы“. — Е. П.)  о том, кто будет ливанским президентом».

Этот разговор с Камалем Джумблатом состоялся в то время, когда сирийские войска, находясь в Ливане, занимали все еще ограниченную территорию. Из сказанного им было ясно, что Джумблат категорически настроен против того сценария, о котором я услышал от Пакрадуни: новый президент Ливана обратится к Сирии с просьбой задействования ее войск для наведения порядка в стране, а после того, как Сирия откликнется положительно, она примет участие, опираясь на свое военное присутствие, в создании структур власти Ливана. Джумблат знал о такой договоренности — в Ливане очень трудно сохранить секреты.

Вместе с тем, упомянув о своей недавней встрече с советским послом в Ливане Солдатовым, «которая во многом изменила мои взгляды», Джумблат со свойственной ему непосредственностью сказал: «Вы знаете, до недавнего времени я считал, что действия сирийцев, согласованные с американцами, однозначно поддерживаются Советским Союзом. Сейчас я начинаю сомневаться в этом. И наряду с этими сомнениями растет мой интерес к тому, как СССР мог бы помочь нормализовать мои отношения с Сирией».

Из разговоров с палестинцами можно было понять, что в сирийском руководстве не все однозначно настроены в отношении Ливана. По мнению Хаватмы, который с другими членами политбюро ДФОП встречался с президентом Сирии, Х. Асад «не очень настаивает на расширении сирийского военного присутствия в Ливане. В то же время министр обороны Шехаби придерживается другой точки зрения». Когда отрабатывалось коммюнике об этой встрече, Хаватма, с его слов, настаивал на включении в текст резкой критики роли США. Асад спросил: «Вы что, хотите втянуть Сирию в столкновение с американцами?» Хаватма, по его словам, ответил: «Мы хотим, чтобы перед каждым из нас была закрыта дорога в американскую ловушку».

В это время, как говорил мне Хаватма, наметились противоречия между сирийцами и Арафатом, который настаивал на «арабизации» конфликта. «Это связано с его контактами с Египтом, Ираком, Саудовской Аравией по ливанским делам, — пояснил Хаватма. — Во всяком случае, Арафат был настроен против расширения сирийского военно-политического присутствия в Ливане».

Советский Союз предпринимал усилия сблизить Хафеза Асада с Камалем Джумблатом, разрядить обстановку между частью ПДС и Дамаском, ослабить мусульманско-христианскую напряженность, погасить гражданскую войну в Ливане. Между тем события развивались своим чередом. 1 июня 1976 года Сирия начала широкомасштабное вторжение в Ливан. В сентябре на пост президента Ливана вступил сирийский ставленник Ильяс Саркис. В октябре в Эр-Рияде была созвана конференция на уровне глав Саудовской Аравии, Египта, Сирии, Кувейта, Ливана и ООП, которая приняла решения: восстановить в Ливане положение, существовавшее до апреля 1975 года, восстановить соглашение между ливанским правительством и ООП, создать «Межарабские силы сдерживания» (МСС), 85 процентов которых должны были составить уже находившиеся в Ливане сирийские войска, и разрешить МСС действовать на всей территории Ливана до реки Литани. Такое ограничение не было включено в официальные документы конференции, но ее участники фактически пришли к выводу, что южная часть Ливана за рекой Литани будет зоной влияния Израиля. Вскоре это было осуществлено на практике. Была создана организованная при прямой поддержке Израиля так называемая Армия юга Ливана (АЮЛ), которая осуществляла контроль над этой территорией.

Однако этими договоренностями не удалось стабилизировать положение в стране. В марте 1977 года был убит Камаль Джумблат.

 

Сирия меняет фронт

 

В феврале 1978 года начались столкновения сирийских частей с вооруженными отрядами Жмайеля и Шамуна. Можно считать, что это уже не были случайные эпизоды, а пришел конец прохристианской политики Дамаска в Ливане. Тому, очевидно, было несколько причин. После убийства Камаля Джумблата мусульманская сторона внутриливанского конфликта оказалась ослабленной. Баланс сил склонился в пользу правохристианских формирований. От них начала исходить угроза территориального раздела Ливана. Одновременно быстро развивались связи маронитов с Израилем. Ильяс Саркис, хоть и обязанный Сирии за получение президентского поста, не был таким однозначно просирийским, как Франжье. Поездка Садата в Иерусалим сблизила Арафата с Асадом. В правохристианском лагере резко возросли противоречия между кланом Франжье, поддерживающим сирийскую миссию в Ливане, и фалангистами после того, как был зверски убит сын Франжье Тонни. Наметились определенные расхождения в оценке обстановки в Ливане между США и Израилем — это четко фиксировали в Дамаске. Все это, вместе взятое, предопределило разворот Сирии в сторону НПС.

Характерно, что и на этом этапе не произошло обострения отношений США с Сирией. А по логике вещей это должно было произойти — США симпатизировали правым христианам, которые на этот раз оказались в сирийском прицеле, причем в условиях, когда ненавистные Соединенным Штатам палестинские силы сблизились с Дамаском. США руководствовались стремлением как минимум не навредить готовившемуся сепаратному египетско-израильскому договору, а по максимуму использовать свои контакты с Дамаском, чтобы ослабить сопротивление Сирии и палестинцев сближению Египта с Израилем.

Причины изменения позиции Сирии и мотивы американской политики рассматривались в многочисленных беседах в то время, когда я находился в Ливане и Сирии.

На встречах с Асемом Кансо — руководителем ливанской «Баас», членом общеарабского (сирийского) руководства ПАСВ, который был одним из видных ставленников Дамаска в Ливане, — и руководителем просирийской палестинской организации «Сайка» Зухейром Мохсином (1 и 2 августа 1978 года) мои собеседники в один голос говорили о намерении Дамаска покончить с правохристианским сопротивлением. Дамаск настаивал на выдвижении частей ливанской армии, сформированных и подготовленных сирийскими инструкторами в районе Бекаа, на юг, за реку Литани, к границе Израиля. Такая операция, как сказал Кансо, «…очистит юг страны от Армии юга Ливана и тем самым резко ослабит правых христиан, изолирует их от Израиля». Кансо считал, что Дамаск надеется на успех этой операции, так как «сирийская и американская позиции по Ливану во многом совпадают: США против взрыва обстановки и прямо заявили об этом Шамуну, а также против столкновения Сирии с Израилем, что может сорвать миссию Садата». Поэтому они рассматривают как меньшее зло, если на юг Ливана «придут не сами сирийские войска, а пусть даже сформированные сирийцами части ливанской армии». Кансо утверждал, что сирийское руководство рассчитывает на успех задуманной операции, «которая положит конец междоусобице в Ливане». Когда Кансо говорил мне об этом, как бы в подтверждение его слов зазвонил телефон, и ему сообщили — он тут же поставил меня в известность, — что посольство США обещало президенту Саркису поддержать его, если он даст приказ о передислокации частей ливанской армии на юг страны. «Асад надеется, — добавил Кансо, — что США сдержат Израиль».

Мохсин не был столь категоричен. Он тоже рассказал о спланированной Дамаском операции, но отметил, что «американцы все-таки предупредили сирийцев, что не могут гарантировать невмешательство Израиля, а Асад, готовый даже заплатить такую цену, как израильские удары с воздуха, опасается ввода израильских войск через сухопутную границу». Мохсин также подчеркнул, что сирийцы нуждаются в «прикрытии» — нужна команда ливанской армии со стороны Саркиса, а он вплоть до настоящего времени отказывается санкционировать проведение операции.

«Могут начать действовать и правые христиане, — добавил Мохсин. — Израиль перебросил им большое количество вооружений. От превентивного удара их удерживает несовпадение позиций США и Израиля».

Теперь о встрече с президентом Саркисом, которая состоялась 3 августа 1978 года. За мной в наше посольство приехал офицер из Дезьем бюро (ливанская спецслужба). Мы промчались по вымершим улицам мусульманской части города с огромной скоростью, вторая машина с охраной шла впритык за нами.

Остановились только у заграждений, но нас беспрекословно пропустили после того, как лейтенант представился вооруженным людям одного из правохристианских отрядов. Выехали за город. Встреча состоялась в президентском дворце.

Вот моя запись, что сказал президент Ливана Саркис.

«Я принимал президентство, руководствуясь решениями арабских совещаний в верхах в Эр-Рияде и Каире. Согласно этим решениям, нужно было разоружить обе воюющих стороны, включая палестинцев, и установить регламентацию их пребывания в Ливане. С этой целью в Ливан вступили „Межарабские силы сдерживания“, но на юг не вошли, следовательно, не смогли выполнить свою миссию. Положение ухудшилось после поездки Садата в Иерусалим. Палестинцы и сирийцы оказались в одном окопе. Христиане страшно перепугались.

С их стороны началась антисирийская кампания. Дело перешло в вооруженные стычки, которые продолжаются с февраля.

Я положение не контролирую». В это время раздался артиллерийский выстрел. «Видите, как я здесь, в президентском дворце, работаю?» — отреагировал Саркис.

После этого выстрела он ожесточился, перешел от спокойного, рассудительного тона к более жесткому: «Кое-кто хочет навести порядок с помощью удара по христианам. Но я не буду потакать тому, чтобы били по одной стороне. Не для этого получили свой мандат Межарабские силы».

На следующий день после встречи с Саркисом я увиделся с сыном Шамуна Дани в Восточном Бейруте (Ашрафии). Вместе с сотрудником нашего посольства Ю.Н. Перфильевым в машине, приехавшей за нами, проскочили мимо музея, где пролегала «нейтральная зона», и проехали по тоже безлюдным улицам, теперь уже христианской части ливанской столицы. Сопровождавший нас Нидаль Наджам — доверенное лицо Дани — все время показывал на разрушенные дома. Артиллерия била и по мирным кварталам — христианская часть города пострадала так же, как и мусульманская. Встретились с Дани Шамуном — молодой, стройный, в джинсах и высоких ботинках, настоящий ковбой, к тому же блестяще владеющий английским языком. И в этой, и во второй нашей беседе, которая произошла через год, Дани рассказал о попытках посредничества Шамуна между Израилем и Арафатом.

Остановлюсь на двух вопросах, чтобы лучше разобраться в обстановке: положении в правохристианском лагере и его реальных связях с Израилем. Вот что сказал мне Дани: «Убийство два месяца назад в Эхдене Тонни Франжье — тягчайшее преступление. Он был моим другом — последний уик-энд мы провели семьями вместе. Однако после убийства артобстрелу подверглись районы с мирным христианским населением, а организатор убийства Башир Жмайель (сын Пьера Жмайеля. — Е. П.)  и участники убийства — фалангисгские офицеры — спокойно ходят по улицам Ашрафии». Отвечая на мой вопрос о связях клана Шамуна с Израилем, Дани сказал: «Когда мы были на грани уничтожения, к нам на помощь не пришли ни США, ни СССР, ни Франция — лишь Израиль. Правда, мы уже двадцать месяцев не обучаем там свои военные кадры, но связи сохранились. Когда у нас были дружеские отношения с сирийцами, я откровенно говорил об этом Асаду — он тогда не отреагировал отрицательно. Что касается характера связей с Израилем Жмайеля, то я не несу за них ответственности».

Дани Шамун подчеркнул, что «связи с Израилем обусловлены и положением на юге Ливана. Командующего Армией юга Ливана Хаддада не контролируем ни мы, ни фалангисты. С ним неотступно находятся два израильских офицера. Он у них полностью в руках».

— Очень импонирует нам линия СССР в отношении первоначального ввода сирийских войск, — сказал Дани на прощание.

— Но вы ведь пригласили сами и аплодировали, когда они били ваших противников.

— Мы ошиблись, — ответил Дани, не скрывавший своих антисирийских настроений.

Дамаск в это время главным образом сосредоточился на создании союза Франжье и Рашида Караме — видного суннитского деятеля, бывшего главы правительства Ливана. Было подготовлено заявление об основной цели союза — сохранении целостности Ливана и демократии в стране. В заявлении подчеркивалась позитивная роль Сирии, провозглашалась безопасность для всех религиозных общин, осуждались те ливанские силы, которые связываются с Израилем, содержалось требование вывести правохристианскую милицию из Западного Бейрута. Стало известно, что с заявлением такого содержания министр иностранных дел Сирии Хаддам 8 августа выезжает к Франжье, а после возвращения встретится с палестинцами.

В таких условиях 9—10 августа 1978 года я поехал через Дамаск на север Ливана, в Эхден, Згарту, Бкаа-Сафрин. В Эхдене состоялась встреча с Франжье. Он выглядел подавленным, но не пришибленным обрушившимся на него горем. Рядом с ним был внук — сын Тонни, чудом оставшийся живым, так как в момент нападения на отца находился у деда. После того как я выразил искреннее соболезнование, Франжье, отдельными фразами, отрывисто и, чувствовалось, превозмогая боль, рассказал о происшедшем. «Фалангисты приехали на автомашинах. Многие на такси. Изрешетили пулями из автоматов Тонни, его жену и их трехлетнюю дочку. Вспороли живот у Тонни уже после того, как он был мертв».

Я и сам испытывал боль, когда слушал этого убитого горем человека. Все это гнусное, подлое, кровавое убийство совершили христиане. Как они могут верить в Бога? Кстати, часто обвиняли и обвиняют сирийцев в организации и осуществлении индивидуального террора в Ливане. Не уверен, что все обвинения беспочвенны, и не хочу никого оправдывать. Но зверское убийство семьи Тонни, потом Рашида Караме, двух ливанских президентов, фактически обязанных своим избранием Дамаску, — все эти убийства не дело рук сирийцев. С очевидностью эти преступления можно отнести к различным отрядам правохристианских сил.

Франжье считал, что в основе трагических событий в Ливане лежит стремление Израиля абсорбировать палестинцев в Ливане. Для этого им нужен раздел страны на две части. Мусульмане хорошо относятся к палестинцам и пригреют их в своем государстве. «К сожалению, — добавил Франжье, — в Ливане нашлись люди, которые стали выполнять этот план».

Не исключаю, что в числе израильских руководителей во второй половине 70-х годов были и те, кто вынашивал планы решить палестинскую проблему за счет закрепления палестинцев на ливанской территории. Но трудно, да и несправедливо обвинять один только Израиль в ливанской трагедии.

По дороге к штабу военных сил Франжье встречались мальчишки в униформе и хорошо вооруженные. Из Згарты путь лежал к другой горе — местопребыванию Рашида Караме. За два часа ночной дороги не видел ничего настораживающего, кругом царило спокойствие. Район Бкаа-Сафрин, где находился Караме, — мусульманский. Район Эхден — христианский. Между ними не было никакой напряженности, вражды, кровавых столкновений. В голову приходила мысль: вот так могли бы жить все ливанцы. Сказывалось и то, что в свои права вступил Рамадан — после захода солнца поели, и у всех сидящих вместе с Караме под открытым звездным небом в креслах вокруг стола — их было человек тридцать — сорок — наступило состояние умиротворенности. Только один человек с автоматом у ворот напоминал о том, что в стране идет гражданская война. Караме отличался от остальных своим одеянием — он был в бурнусе коричневого цвета. Пошел навстречу, расцеловались, заметно обрадовался встрече.

Из беседы с Караме стало ясно, что он принял предложение возглавить вместе с Франжье орган, который был призван принести спокойствие в Ливан. «Снова премьером становиться не собираюсь, думаю, что, находясь на своем нынешнем месте, больше пользы принесу своему народу», — сказал Караме, не оставляя сомнения в том, что его «связка» с Франжье призвана даже заменить на нынешнем этапе конституционные органы в Ливане или, скажем, дополнить их, но «сверху».

Побывал и в палестинском лагере Бадаун вблизи ливанского Триполи и написал в своем блокноте: «Зрелище плачевное, пункты различных организаций — ФАТХа, „Сайки“, НФОП, ДФОП, все сидят с оружием в руках и ждут нападения не извне, а друг на друга».

К моему следующему приезду в Ливан в сентябре 1979 года положение мало изменилось. Опять был у президента Саркиса, и он опять сказал мне, что некоторая разрядка — лишь на поверхности, взрыв может произойти каждую минуту. По-прежнему юг Ливана представлял собой взрывной заряд. Хаддад, контролирующий пограничную с Израилем полосу, выполняет приказы только израильтян. Далее зона, контролируемая войсками ООН, которым подчинен ливанский батальон. Сославшись на переданные ему данные ООН, Саркис сказал, что в эту зону проникло 300 палестинских бойцов и 2 тысячи палестинцев, «пока без оружия». Отсюда осуществляются рейды морем и обстрелы израильской территории. Дальше — «палестинский треугольник», блокирующий весь этот район.

После того как Саудовская Аравия и другие арабские страны вывели свои подразделения из МСС, пришлось вводить ливанскую армию на восток страны. По словам Саркиса, это была единственная альтернатива передаче всего Ливана под контроль фалангистской милиции. Но ливанскую армию не ввели на запад, контролируемый мусульманскими и левыми 5 силами. Против этого возражали не только НПС, но и Сирия.

Армии не разрешат продвижение. В таких условиях Саркис уповал на «общеарабские (заметим: не сирийские, а общеарабские. — Е. П.)  действия». «Пусть выработают общую стратегию, а если не могут противостоять сейчас Израилю, то пусть блокируют палестинскую деятельность с территории Ливана».

На мой вопрос, считает ли он, что в таком случае Израиль откажется от идеи оккупации юга и прекратит обстрелы ливанской территории, Саркис ответил положительно. Не исключаю, что такой однозначный ответ мог иметь место после заверений в этом со стороны США, с представителями которых Саркис постоянно контактировал.

Картину дополнил Карим Пакрадуни: «Наибольшую опасность представляет собой Башир Жмайель. Он, пожалуй, ближе всех из ливанских христиан стоит к израильтянам. Спит и видит, чтобы ушли сирийцы. Средство — провоцирование столкновений сирийцев с израильтянами. Если сирийцы уйдут, Башир сразу попробует ударить по району Франжье. Его мечта — соединение всех христианских земель в Ливане с севера на юг, включая „зону Хаддада“. На передний план выдвигаются представители молодого поколения ливанских лидеров — Амин Жмайель (брат Башира), Дани Шамун и Валид Джумблат. Если они найдут общий язык — это будет конец для Башира. Но диалог все-таки нужно начинать с переговоров ливанцев с сирийцами».

В марте 1981 года я вновь встречался в Бейруте с президентом Саркисом. Он был настроен еще более пессимистично, чем в прошлый раз. Вспомнил, что говорил мне о расчетах на возрождение ливанской армии, теперь больше таких надежд не питает. Однозначно оправдал консолидацию христианских сил. Сказал, что сирийское присутствие теперь не так важно, как раньше, — сирийские войска не находятся в районах, контролируемых фалангистами. На мой вопрос, где же выход из тупика в Ливане (я использовал его определение ситуации), ответил: только во всеобщем урегулировании при создании палестинского государства, в которое уйдут из Ливана палестинские вооруженные отряды. Саркис заключил беседу словами: «С меня хватит. Кончается мой срок президентства, буду писать мемуары».

Почему я так подробно освещаю этот этап развития обстановки в Ливане? Мне представляется, он характерен в отношении переплетения интересов различных сил, постоянно меняющегося их соотношения и как предтеча израильского вторжения в Ливан в 1982 году, которое не могло бы произойти без развития связей Израиля с правыми христианами в этой стране и создания особой зоны, вплоть до реки Литани, фактически контролируемой Израилем. Немалое значение имеет такое, может быть, слишком подробное описание и для лучшего понимания перипетий израильской войны в Ливане 2006 года.

Советский Союз в период гражданской войны в Ливане прилагал усилия с целью остановить кровопролитие, предотвратить развал этой страны на части, уничтожение палестинских отрядов. Одновременно СССР испытывал беспокойство, как бы ливанские события, с одной стороны, не спровоцировали широкомасштабного столкновения Израиля с Сирией, а с другой — не нанесли ущерба отношениям Советского Союза с Сирией или с ООП. Вместе с тем в своей политике Москва не могла рассчитывать ни на одну внутриливанскую силу. Этот вывод относится и к Коммунистической партии Ливана, которая, несмотря на свое желание показать «советским товарищам» свою значимость, не играла решающей роли в расстановке внутриливанских сил и тем более не возглавляла НПС. Вместе с тем в это время КПЛ тесно сотрудничала с Ираком, оказывавшим ей финансовую поддержку, что далеко не вдохновляло Москву. Как подчеркнул в беседе со мной в 1981 году Тарик Азиз, «…руководство ливанских коммунистов сказало нам, что она — единственная независимая от СССР арабская компартия».

Не мог СССР опереться в своей политике в отношении Ливана и на Сирию, не все аспекты деятельности которой отвечали советским интересам и оправдывались Москвой, несмотря на то что сирийское руководство было наиболее близким ближневосточным партнером Советского Союза.

 

Война Израиля в Ливане в 1982 году

 

К середине 1982 года в Государственном департаменте, Совете национальной безопасности и ЦРУ победила линия на то, чтобы в данный момент сосредоточиться на Ливане.

Президент Рейган, придя к власти в 1981 году, назвал Ливан полем «жизненных интересов США», несмотря на то что события, развернувшиеся в Ливане, не угрожали ни политическим, ни экономическим, ни военным интересам Соединенных Штатов. Можно прийти к выводу, что Вашингтон рассматривал ливанские события в тесной увязке со стремлением, вопервых, не только сохранить с таким трудом достигнутый египетско-израильский договор, но, возможно, продолжить цепь сепаратных соглашений за счет Ливана и Иордании. И во-вторых, не дать ливанским событиям перерасти в израильско-сирийскую войну, что могло бы привести к общей дестабилизации на Ближнем Востоке. Опасались США и того, что Израильская операция в Ливане против ООП может в случае ее однозначного успеха усилить позиции в израильском руководстве тех, кто хотел бы свергнуть режим короля Хусейна и «решить» палестинскую проблему на Восточном берегу Иордана. США были против такого варианта, который приносил в жертву Иорданию. Что касается внутриливанских событий, то в Вашингтоне не могли не понимать, что победа любой стороны — христианской или мусульманской — создаст почву для усиления антиамериканских настроений в арабских странах с консервативными режимами, особенно в нефтедобывающих странах Персидского залива.

Немалое значение придавали Рейган и его окружение глобальному аспекту демонстрации американской силы и решимости в Ливане. Когда Рейган заявил, что Ливан «занимает центральное положение как показатель реальных способностей США, проявляемых в глобальных масштабах», он со всей очевидностью имел в виду конфронтацию с СССР.

Взгляды Израиля на ливанские события не во всем совпадали с той иерархией целей, которую выстроили США. Израильское руководство делало акцент на разгром военных сил ООП, вытеснение палестинцев из Ливана. При этом Израиль исходил из того, что его операция в Ливане должна ослабить Сирию, — не исключались прямые удары по сирийским силам в Ливане, а если понадобится, и за его пределами.

Весь этот расклад американских и израильских целей подтверждается рядом заявлений, мемуарных записей, фактов, ставших известными позже.

18 января 1982 года состоялось совещание сотрудников Государственного департамента США, во время которого госсекретарь Хейг высказал опасение за судьбу египетско-израильского соглашения после убийства Садата. Через неделю после израильского вторжения в Ливан в телевизионном интервью 13 июня Хейг заявил: «Кэмп-Дэвид не умер. Я смею надеяться, что нынешние трагические обстоятельства в Ливане предложат новые возможности для возрождения этого мирного процесса».

21 июня 1982 года генерал Шарон сказал в интервью, опубликованном в журнале «Тайм»: «Чем сильнее мы нанесем удар и чем больше причиним ущерба инфраструктуре ООП, тем больше арабов на Западном берегу и в секторе Газа проявят готовность вести с нами переговоры и установить с нами сосуществование». А 27 августа 1982 года, после встречи в США с Государственным секретарем Шульцем, Шарон перед лесом корреспондентских микрофонов заявил: «Израиль никогда не соглашался и не согласится на второе палестинское государство… Уже существует палестинское государство. Иордания является палестинским государством».

В августе 1982 года, выступая перед комиссией по иностранным делам американского сената, бывший заместитель Государственного секретаря США и бывший представитель этой страны в ООН Джорж Болл сказал: «Нашествие на Ливан служило тому, чтобы Израиль без сопротивления мог продвинуться в освоении оккупированных территорий. Во время разговора с генералом Шароном в Израиле он дал мне совершенно ясно понять, что его долговременная стратегия заключается в том, чтобы вытеснить палестинцев с Западного берега, сохранив на месте, как сказал Шарон одному из моих друзей, только достаточное число лиц для работы».

Было ли согласовано с Соединенными Штатами израильское вторжение в Ливан 6 июня 1982 года? Не думаю, что США подталкивали Израиль к этой акции, но есть основания считать, что они категорически не возражали против нее. В первых числах июня Шарон посетил Вашингтон, где провел секретную встречу с руководителями американского военного ведомства. Трудно поверить, что израильский министр обороны не обмолвился о той военной операции, которая была осуществлена через несколько дней после этой встречи. Возможно, у американской стороны и были какие-то сомнения, но не однозначные возражения в связи с готовившимся вторжением в Ливан. Как пишет Уильям Квандт, госсекретарь Хейг в ответ на сообщенную ему руководителем военной разведки Израиля информацию о планируемой операции сказал: «Не ранее, чем вывод войск с Синая».

Решение о вторжении в Ливан было принято Тель-Авивом, а США отмежевались от Израильской операции только тогда, когда она уже была осуществлена. И это не создавало реального препятствия для Израиля, который действовал в Ливане без всяких ограничений, считая, что Вашингтон вынужден будет его поддержать. Когда госсекретарь США Хейг был отправлен в отставку, американская печать писала о целом комплексе причин. Одной из них назывался тот факт, что он «переиграл» с израильтянами. Точнее было бы сказать, что израильское руководство «переиграло» Белый дом.

США попали в очень нелегкое положение. 9 июня израильские войска окружили Сайду, подступили к Дамуру, находясь в 15 километрах от Бейрута, и, пытаясь отрезать сирийские войска, расположенные в долине Бекаа, начали столкновения с ними. В этот день США наложили вето на резолюцию Совета Безопасности ООН, потребовавшую от Израиля прекратить в течение шести часов огонь и вывести войска за пределы международно признанных границ Ливана. За резолюцию проголосовало 14 других членов СБ.

26 июня США наложили вето и на французский проект резолюции, требующей разъединения сил в Бейруте. За нее тоже проголосовали все другие члены СБ. К этому моменту Израиль уже окружил Западный Бейрут, перерезал на ливанской территории дорогу Бейрут — Дамаск, начал бомбардировки ливанской столицы, готовясь к штурму Бейрута. На следующий день США остались вместе с Израилем в полном одиночестве на Генеральной Ассамблее ООН, где была принята резолюция, поддержанная 127 государствами (против — два), которая требовала вывода израильских войск из Ливана.

Штурм Бейрута продолжался, несмотря на предложение Арафата вступить в переговоры об эвакуации своих бойцов из Бейрута, чтобы спасти от истребления его население. Франция и Египет поддержали разъединение сил, включая эвакуацию палестинских бойцов и отход израильской армии на 5 километров от Бейрута, связав все это с движением к общему урегулированию конфликта. Израильское правительство приняло решение не принимать предложенной формулы.

Соединенные Штаты искали выход из сложного для себя положения. 29 июля их представитель не принял участия в голосовании резолюции, призывающей Израиль снять блокаду Бейрута, а 4 августа воздержался при голосовании за резолюцию СБ о немедленном прекращении огня и возвращении Израиля на свои позиции до 1 августа с угрозой применения санкций. Но резолюции не действовали. Израиль заявил в письме Генеральному секретарю ООН о своем отказе вывода войск из Западного Бейрута. Тогда СССР внес проект резолюции с требованием принятия всех необходимых мер для выполнения ранее принятых решений, прежде всего прекращения огня и размещения наблюдателей ООН в Бейруте и вокруг него. Одиннадцать членов Совета Безопасности проголосовали за, трое (Англия, Заир и Того) — воздержались, а США снова, уже в очередной раз, наложили вето. 10 августа все-таки был согласован план ухода из Бейрута палестинских вооруженных сил. Они вынуждены были уйти из Ливана.

Деятельность США в ООН привела к их серьезным потерям в арабском мире, что — в Вашингтоне это понимали — поставило под удар лидирующие позиции Соединенных Штатов в урегулировании ближневосточного конфликта, так «славно» обозначенные американской дипломатией в Кэмп-Дэвиде. Весь мир был потрясен дирижированной израильским командованием кровавой расправой фалангистов над палестинскими беженцами, в том числе женщинами и детьми в лагерях Сабра и Шатала. США в таких условиях проявили активность в нахождении ливано-израильского соглашения. Государственный секретарь США Шульц в течение двух недель попеременно посещал Израиль и Ливан, утрясая детали соглашения, которое предусматривало создание зоны безопасности на юге Ливана, — такова была цена за вывод израильских войск. 17 мая 1983 года соглашение удалось навязать Ливану.

В конце декабря 1982 года в Ливан были введены «многонациональные силы», состоящие из 1200 морских пехотинцев США, воинских подразделений Франции и Италии.

Характеризуя ливано-израильское соглашение, президент Сирии Асад в беседе с автором этих строк 2 июня 1983 года в Дамаске сказал: «Для нас это соглашение неприемлемо главным образом по двум причинам. Во-первых, с учетом интересов безопасности Сирии и, во-вторых, потому, что оно ограничивает суверенитет Ливана и лишает его свободы в принятии решений — свободы, которой пользуется любая независимая страна. Посудите сами, в соответствии с соглашением у Ливана нет права иметь на всей своей территории зенитное оружие, дальность действия которого превышала бы 5 километров. Это значит, что Израиль будет безраздельно господствовать в ливанском небе. Наряду с этим по соглашению ливанские самолеты вообще не смогут пролетать над южной частью страны, которая является несомненно ливанской территорией, если израильские власти не будут заранее уведомлены об этом. Или такой унизительный пункт, который прямо противоречит суверенным правам Ливана: по соглашению любая страна — и арабская, и неарабская, — не находящаяся в дипломатических отношениях с Израилем, не имеет права транзитного провоза любых видов вооружения через территорию, территориальные воды или воздушное пространство Ливана. Или чего стоит, например, вытекающее из соглашения положение о том, что все решения, касающиеся юга Ливана, должны приниматься совместно Ливаном и Израилем». По словам президента Асада, по этому соглашению израильские солдаты будут на расстоянии 24 километров от Дамаска, а сирийские солдаты — в 250 километрах от Тель-Авива. «Не ясно ли, что это диктует негативное к этому соглашению отношение Сирии, которая находится в состоянии войны с Израилем», — подытожил президент.

После подписания соглашения ситуация в Ливане еще долгое время не стабилизировалась. В августе 1982 года командующий Ливанским фронтом Башир Жмайель был избран президентом страны, но убит до вступления в свою должность. Президентом стал его брат Амин Жмайель. Против американского посольства в Бейруте была проведена террористическая акция. Позднее был осуществлен взрыв казармы морских пехотинцев США. Вооруженные отряды друзов и шиитского движения «Амаль» установили контроль над Западным Бейрутом. К середине февраля 1984 года многонациональные силы оставили Ливан, и через несколько недель под давлением Дамаска президент Амин Жмайель аннулировал израильско-ливанское соглашение.

 

Убийство Харири — пик сирийско-ливанской напряженности

 

Пребывание сирийских вооруженных сил в Ливане приобретало постоянный характер, сирийские спецслужбы устанавливали контроль над ливанскими государственными институтами, экономическое положение в Сирии во многом стало зависеть от контрабанды, теневых операций, связанных с нахождением сирийской армии на территории Ливана.

После того как Израиль в одностороннем порядке ушел с большей части территории Ливана, Армия юга Ливана, теперь уже под руководством генерала Антуана Лахуда, продолжала контролировать «зону безопасности». Менялся и расклад сил. Палестинский фактор во внутренней политике ослаб. Внутренняя борьба происходила и в правохристианском, а теперь уже и в мусульманском лагере, где все больший вес приобретала партия «Хизбалла», имеющая сильное военное ответвление. В конце концов дело пришло к тому, что создалась серьезная и на этот раз межконфессиональная оппозиция против пребывания сирийских войск в Ливане. В нее вошли и правохристианские силы, и друзы, и сунниты, и ливанские левые. Под напором этих оппозиционных сил, лидером которых стал бывший премьер-министр Ливана Рафик Харири, еще недавно считавшийся просирийски настроенным деятелем, Совет Безопасности ООН в 2004 году принял резолюцию 1559 о выводе сирийских войск из Ливана.

В феврале 2005 года в Бейруте я встретился с моим давнишним хорошим знакомым Рафиком Харири, который пригласил меня к себе домой на ранний завтрак. Естественно, разговор зашел о ливано-сирийских отношениях, тем более что Харири знал — после встречи с ним я выезжаю в Дамаск. С возмущением он рассказывал мне, как сирийские спецслужбы командуют всем и вся в Бейруте. По его словам, «даже главного врача клиники нельзя назначить без санкции сирийских представителей». Он был убежден в необходимости положить конец такой практике, добиться ухода сирийцев из Бейрута, в первую очередь прекращения «бурной деятельности» сирийских спецслужб в столице Ливана. Вместе с тем Харири был полностью согласен с тем, что сирийские армейские подразделения сыграли большую роль в прекращении гражданской войны в его стране. Но теперь — он настаивал на этом — «пусть они останутся только в долине Бекаа».

Узнав от меня, что в Дамаске предстоит моя встреча с Башаром Асадом, Харири просил передать сирийскому президенту, что он и его окружение готовы во время переговоров «снять озабоченности сирийцев». Среди таких «озабоченностей» он назвал опасение Дамаска, что Ливан пойдет в одностороннем порядке на заключение сепаратного договора с Израилем. «Мы готовы, — сказал Харири, — даже в конституцию нашей страны внести положение о том, что мирный договор с Израилем Ливан подпишет только вместе с Сирией». Харири стремился 1 к тому, чтобы его пригласили в Дамаск на встречу с Б. Асадом.

«Мы хотим, — сказал он, — договориться о том, как сирийцы будут действовать в связи с резолюцией Совета Безопасности ООН. Я понимаю их трудности, и мы готовы обсудить возможность поэтапного выполнения этой резолюции».

Как будто чувствуя угрозу жизни этого располагающего к себе, деятельного и сильного человека, я сказал Харири: «Что-то не вижу серьезной охраны у тебя дома». — «Не беспокойся. Я хорошо защищен», — ответил он.

Приехав в Дамаск, передал мой разговор с Харири Асаду. У меня не сложилось впечатления, что он питает какие-то злобные чувства в отношении Харири. Напротив, согласился, что полезно было бы встретиться с ним.

14 февраля 2005 года под днищем бронированной машины Харири сработало огромной силы взрывное устройство — он скончался на месте. Сразу же начался широкий протест против сирийцев, которые, по распространенному в Ливане мнению, убили своего противника. Политическая обстановка в Ливане накалилась. Выборы выиграли антисирийские силы.

Не желаю, не имея никаких фактов, поддерживать ту или иную версию убийства Харири, но скажу только о моих впечатлениях и раздумьях. За его убийством, как мне представляется, не стояли сирийские политики, которые, несомненно, не могли не понимать, что это в любом случае приведет к антисирийскому взрыву в Ливане и заставит мировую общественность еще решительнее требовать от Дамаска выполнения резолюции Совета Безопасности ООН. Собственно, так и получилось. К тому же не считаю, что в Дамаске безраздельно контролирует все только один человек — президент. Его власть, конечно, велика. Но не думаю, что только по его указаниям действуют те или иные структуры или отдельные группы, заинтересованные в то же время в ослаблении самого Башара Асада. В то же время у Рафика Харири было достаточно много противников в самом Ливане, которые захотели бы убрать его с политической арены.

 

Война Израиля в Ливане — 2006 год

 

События начались на ливано-израильской границе. «Хизбалла» на израильской территории совершила нападение на военный пост, убив трех и захватив в плен двух израильских солдат. Трудно сказать, кто конкретно стоял за этой вылазкой «Хизбаллы». Многие наблюдатели считали, что это Иран или Сирия, которые действительно имеют тесные связи с «Хизбаллой». Не верится в такие предположения. Иран переживал достаточно тяжелый период, потому что именно в этот момент все без исключения переговорщики с Ираном, включая Россию и Китай, согласились передать его «ядерное досье» в Совет Безопасности ООН. Навряд ли в таких условиях Ирану было выгодно открывать еще один фронт.

Абсолютно нелогичны также разговоры о попытках Ирана отвлечь внимание от своей ядерной программы событиями в Ливане — в Израиле и США эта версия была весьма популярной. Напротив, обострение в Ливане, связанное с деятельностью «Хизбаллы», категорически невыгодно Ирану в том плане, что появляется куда больше опасений по поводу иранской ядерной программы.

Что касается Сирии, то и она, как представляется, была мало заинтересована в том, чтобы обострять ситуацию на ливано-израильской границе, понимая неизбежность израильской реакции, которая могла быть направлена и против Сирии. А Дамаск, я в этом полностью уверен, не хотел вооруженного столкновения с Израилем, тем более один на один.

Представляется, что действия «Хизбаллы» были порождены внутренними причинами. Ни в коей мере не оправдывая эти действия, я нахожу объяснение им в стремлении использовать обмен заложников для освобождения из израильских тюрем заключенных палестинцев (ХАМАС) и ливанцев («Хизбалла»). Тема освобождения определенного числа палестинских заключенных фигурировала неоднократно во время переговоров Махмуда Аббаса с израильскими руководителями. По мнению, распространенному в палестинской национальной администрации, это было одним из условий «промежуточного» компромисса. Захваченные в плен израильские солдаты погибли, но «Хизбалла» только в июле 2008 года, признавшись в их смерти, отдала тела в рамках сделки по обмену пленными.

Израиль в ответ на действия «Хизбаллы» начал операцию, которая далеко вышла за антитеррористические пределы. На юг Ливана вторглись израильские танки, израильская авиация разбомбила бейрутский международный аэродром, мосты. Бомбардировкам и обстрелам с моря подверглись жилые кварталы Бейрута, некоторых других городов. Было объявлено, что уничтожаются объекты «Хизбаллы», а разрушалась жизненно важная для Ливана инфраструктура, гибли женщины, дети. Уничтожению подверглось мирное население на юге Ливана под предлогом того, что оттуда (из жилых домов?) идет ракетный обстрел израильских городов. Несостоятельны и такие объяснения, как, дескать, «промахнулись», — при точечных атаках с воздуха по автомашинам, в которых находятся руководители боевиков, израильские летчики не промахивались.

События начали напоминать войну 1982 года. Она была самой кровопролитной, в том числе для Израиля, что заставило его прекратить военные действия и в конце концов вывести войска из Ливана. Но война 2006 года все-таки не похожа на войну 1982 года. Тогда Израиль опирался на внутриливанскую силу — фалангистов, и цель Израиля заключалась в том, чтобы выбить вооруженные силы палестинцев из Ливана. В 2006 году израильской целью стала ликвидация внутриливанской вооруженной силы — «Хизбаллы». Своими постоянными бомбардировками ливанских мирных объектов Израиль, очевидно, стремился раздробить политическое поле в Ливане, создать силу, готовую начать вооруженную борьбу против «Хизбаллы». Иными словами, вновь окунуть Ливан в пучину гражданской войны.

Война 2006 года отличалась от войны 1982 года и тем, что «Хизбалла» ответила ракетными обстрелами уже не только пограничных израильских населенных пунктов, но и отстающей на 30 километров от границы Хайфы. И здесь тоже пострадали мирные жители.

Война Израилем, по сути, была проиграна. «Хизбалла» не только сохранила, но и усилила свои позиции в Ливане. В Израиле последовали отставки сначала командира дивизии, отвечавшего за безопасность границы с Ливаном, затем командующего Северным военным округом, а потом и начальника Генерального штаба израильской армии. Одновременно сильно пошатнулись позиции премьер-министра Ольмерта, которому напомнили прежние коррупционные грехи и открыли против него уголовное дело.

 

 

Глава 13

Снова ужесточение американской политики

 

На рубеже 80-х годов, особенно после избрания президентом США Рейгана, произошло опять общее ужесточение линии США на Ближнем Востоке. Этому в немалой степени способствовали два обстоятельства: отход от разрядки международной напряженности и ликвидация монархии в Иране.

 

Ливия в качестве демонстрационной мишени

 

В первые годы президентства Рейган отказывался от конструктивного диалога с советским руководством и, идеологизировав американскую политику, объявил «крестовый поход» против «империи зла». Такой «поход» включал в себя доктрину «прямого противоборства», наращивание вооружений, программу звездных войн. Советский Союз, в котором за первый президентский срок Рейгана (1981–1985) сменилось три руководителя — Брежнев, Андропов и Черненко, — напрягая все свои возможности, пошел курсом на сохранение глобального равновесия.

Подстегнуло обострение обстановки на Ближнем Востоке и свержение в 1979 году шаха в Иране, которого в США в течение многих лет считали своим сильным и прочным союзником. Опасаясь повторения «иранского варианта» в других странах, США решили продемонстрировать свою готовность в случае необходимости применить силу в регионе Ближнего Востока и Северной Африке. Есть основания считать, что в качестве «демонстрационной мишени» была выбрана Ливия. Очевидно, многие из тех причин, по которым состоялся этот выбор, стали «долгоиграющими». Во всяком случае, много схожего между тем, почему именно Ливия, а не какая-то другая арабская страна стала и в 80-х годах, и во время «арабской весны» 2011 года «демонстрационной мишенью» с целью обуздать арабский мир.

По свидетельству бывшего заместителя Государственного секретаря США Дж. Сиско, администрации Рейгана было удобно продемонстрировать на Ливии свой «железный курс». США остановили выбор на Ливии, так как она пользовалась, пожалуй, наименьшей поддержкой у других арабских стран — и консервативных, и радикальных. Администрация Рейгана могла исходить и из того, что в то время на нефтяном рынке наблюдался избыток и нефтяной фактор не мог иметь решающего значения при осуществлении широкомасштабного давления на Ливию.

Последовала эскалация антиливийских действий, причем и в экономическом, и в военном направлении.

Еще в 1979 году президент Картер, поддавшись шумной кампании против контактов с Ливией, отозвал всех американских дипломатов из этой страны — они, дескать, могут стать заложниками, как случилось в Тегеране. В 1981 году было объявлено вообще о закрытии ливийского посольства (представительства Народного бюро по внешним связям) в Вашингтоне.

Госдепартамент «посоветовал» американским нефтяным компаниям отозвать из Ливии свой персонал. Когда такому совету не вняли, сам президент Рейган обратился к американским гражданам с призывом уехать из Ливии и объявил недействительными для поездки в эту страну выданные гражданам США заграничные паспорта. Кульминацией экономического давления на Ливию было введение в 1982 году эмбарго на импорт ливийской нефти в США и на поставки в эту страну высокотехнологического оборудования. Но политика жесткого давления на Ливию этим не ограничилась. Великобритания, а вслед за ней и Соединенные Штаты разорвали с Ливией дипломатические отношения.

Обычно ставят во главу угла списка преступлений полковника Каддафи теракт, в результате которого был взорван над шотландским городом Локерби пассажирский самолет компании «Пан Американ». Погибло 270 человек. Террористический акт, за который Ливия официально признала свою ответственность много позже, был осуществлен 21 декабря 1988 года. Конечно, это гнусное преступление, которому нет и не может быть оправдания. Отнюдь не пытаясь преуменьшить вину тех, кто за это несет ответственность, все-таки перечислю некоторые события 80-х годов. В августе 1981 года над заливом Садра американские истребители-перехватчики сбили два ливийских военных самолета. После разрыва отношений с Ливией над сухопутной частью ее территории демонстративно стали летать самолеты США. В 1986 году американская авиация нанесла ракетно-бомбовый удар по Триполи и Бенгази. Бомбардировке подверглись не только военные цели, аэродромы, средства ПВО, но главный удар был нанесен по дворцу Каддафи, находящемуся в жилом районе. Каддафи уцелел, но 101 ливиец погиб, в том числе годовалая приемная дочь полковника.

Однако в 2003 году положение начало меняться. Конечно, в основе перемен лежало публичное заявление Каддафи о его готовности отказаться от создания оружия массового уничтожения и принять международных инспекторов. А во время переговоров с США, после чего в 2004 году были восстановлены дипломатические отношения между двумя государствами, Ливия обещала отказаться от любой поддержки терроризма. Вслед за согласием Ливии выплатить компенсацию семьям погибших на борту самолета, взорванного над Локерби, эмбарго было снято.

Но очевидно, не только это широко открыло двери в Ливию для западных руководителей. Премьер-министр Великобритании Тони Блэр, посетивший Ливию с официальным визитом, был не одинок. Нормализация отношений набирала темп. Личные связи, подкрепленные финансовыми интересами, завязались у Каддафи со многими руководителями государств — С. Берлускони, Т. Блэром, Н. Саркози и другими. На территории страны развернуло свою деятельность множество крупнейших транснациональных компаний. Главным магнитом, притягивающим их к Ливии, были огромные запасы высококачественной нефти и газа.

Почему же все-таки началось охлаждение ливийско-западных отношений, которое весной 2011 года переросло в войну против Ливии руководимого США Североатлантического союза? Обратимся к американским секретным документам, опубликованным на сайте утечек WikiLeaks. В шифротелеграмме посольства США в ноябре 2007 года было обращено внимание Вашингтона на необходимость реагировать на «ливийский национализм в отношении ресурсов». Посольство предлагало продемонстрировать ливийскому режиму «явные недостатки» такого подхода. В качестве «угрозы» для Запада рассматривалась «политика, направленная на увеличение контроля ливийского правительства и его доли в доходах от запасов углеводородов». В результате нефтяные и газовые корпорации Exxon Mobil (США), Total (Франция), Occidental (США), Eni (Италия) и другие были вынуждены в 2007–2008 годах пойти на подписание новых соглашений с Ливийской национальной нефтяной компанией (NOC) на измененных условиях, менее выгодных иностранным компаниям, чем раньше. Причем в депеше от июня 2008 года выражается тревога американского посольства в Триполи, что и эти новые условия недолговечны, так как Ливия будет «стремиться к увеличению своей доли».

В шифротелеграмме указывалось в этой связи, что следующим на очереди может стать Oasis Group, включающая американские компании ConocoPhillips, Marathon и Hess. Дело было не в том, что новые условия неприемлемы для американских и других западных компаний, оперирующих в Ливии, — они могут по-прежнему «делать большие прибыли на каждом барреле добытой нефти», но «новая парадигма Ливии», говорится в депеше, «может получить повтор по всему миру в растущем количестве стран, производящих нефть».

И наконец, во время видеоконференции со студентами Джорджтаунского университета в январе 2009 года Каддафи сказал о возможности национализации нефтяной и газовой отраслей Ливии.

Но нефтегазовый фактор был не единственным, раскручивающим недовольство Запада политикой Ливии. Ливия стала одним из основных рынков для современных систем вооружения из России. С РФ пыталась соперничать Франция, но практически безуспешно. В апреле 2008 года состоялся визит в Ливию президента В.В. Путина. Россия списала долг Ливии в 4,5 миллиарда долларов США в обмен на многомиллиардные контракты для российских компаний.

Все это имело место, но отнюдь не означало переориентации Каддафи. Он продолжал многовекторную политику, ни в коей мере не отказываясь от развития отношений с Западом. «Историческим» назвали в мировой прессе визит в Триполи в сентябре 2008 года Государственного секретаря США Кондолизы Райс, которая заявила: «Настало время развивать конструктивное сотрудничество между Ливией и США». Это заявление было сделано через несколько месяцев после визита в Ливию Путина. Еще более внушительное заявление сделал американский сенатор Джон Маккейн, посетивший Триполи в августе 2009 года во главе двухпартийной делегации конгресса США и встретившийся с Каддафи. Он назвал «великолепным» «общий тип развития двусторонних отношений». С момента произнесения этих слов до бомбовых ударов по Ливии оставалось менее двух лет… Все это время Ливия была тесно связана с Западом. Как следует из секретной дипломатической переписки, опубликованной WikiLeaks, 20 января 2011 года посол США в Триполи встретился с одним из ливийских руководителей, который проинформировал его, что ликвидными средствами ливийского суверенного фонда в размере 32 миллиардов долларов США управляет ряд американских банков. Вместе с тем основные активы этого фонда инвестированы в английские банки, жилую и коммерческую недвижимость. Но недовольство политикой — не внутренней, а именно в вопросах ливийских природных ресурсов и диверсифицированной внешнеполитической линии — накапливалось и вылилось в вооруженные действия НАТО. Подробнее об этом позже.

 

«План Рейгана» — мина под решения в Фесе

 

Вернемся к ближневосточному курсу США, проводимому при президенте Рейгане. Уже говорилось, что ужесточение этого курса произошло в условиях отхода от разрядки напряженных отношений с Советским Союзом и победы исламской революции в Иране. Но характерно и другое — ужесточение американской ближневосточной политики при Рейгане совпало по времени с позитивными шагами арабской стороны, включая и палестинцев, которые медленно, но достаточно определенно отходили от своей линии безальтернативности вооруженной борьбы с Израилем. Неправильно было бы считать, что Вашингтон действовал, не замечая этого процесса. Но способствовал ли он его развитию — вот в чем вопрос.

По имеющимся данным, Вашингтон был уведомлен заранее близкими к нему арабскими государствами о том, что после окончания блокады Бейрута в 1982 году на второй встрече глав арабских государств в Фесе будет выработана конструктивная позиция. Представитель ООП при Организации Объединенных Наций Терези сказал мне, что в кругах ООН было известно о фесском плане за пару недель до его принятия, поэтому есть все основания считать, что о нем знали и в администрации США. Следовательно, опубликованный за неделю до принятия резолюции на арабском саммите в Фесе «план Рейгана» был не «параллельным» с фесским планом, а документом, призванным перехватить политические усилия арабской стороны, в том числе и для того, чтобы показать Израилю, что тот слишком далеко заходит в Ливане, не считаясь в данном случае с американскими интересами в регионе в целом.

Фесская платформа предусматривала вывод израильских войск со всех арабских территорий, оккупированных в 1967 году (за Израилем, таким образом, оставались те территории, которые он присоединил в результате первой арабо-израильской войны 1948 года). Провозглашалась ликвидация поселений, созданных Израилем на оккупированных территориях после 1967 года, выплата компенсации тем палестинским беженцам, которые откажутся от возвращения к родным местам (то есть заложена возможность, что такая компенсация резко ограничит число палестинцев, изъявляющих желание вернуться на земли, ныне принадлежащие израильским хозяевам). Фесский план предусматривал также передачу Западного берега и сектора Газа под контроль ООН на переходный период длительностью в несколько месяцев, создание независимого палестинского государства со столицей в Иерусалиме (читай — в Восточном Иерусалиме, так как не было сказано ни слова о выделении Иерусалима из состава Израиля или о придаче ему особого международного статуса), предоставление Советом Безопасности ООН гарантий сохранения мира для всех государств региона (читай — и для Израиля — о признании его пока говорится в косвенной форме, но вполне определенной), обеспечение Советом Безопасности ООН гарантий выполнения этой программы.

Правда, предусматривалась также ликвидация израильских поселений на оккупированных территориях, но измененная платформа — это понимали эксперты-ближневосточники — могла бы уточняться и модифицироваться во время переговоров.

А параллельный «план Рейгана» содержал следующие предложения: «самоуправление» палестинцев на Западном берегу и в секторе Газа при определенных формах их ассоциации с Иорданией (по сути, отказ от создания независимого палестинского государства), прекращение создания новых израильских поселений на этих территориях (но при этом оставался открытым вопрос о судьбе уже имеющихся поселений, число которых в то время перевалило за сотню, — при президенте Джонсоне «законными» объявлялись только те поселения, которые были созданы до 1967 года).

Очень четко сформулировал стратегию Рейгана, проявившуюся в плане его имени, один из видных американских обозревателей Л. Гэлб. Со ссылкой на представителей администрации США, он писал, что цель Рейгана — «…убедить умеренных арабов и палестинцев в том, что „либо сейчас, либо почти никогда“ — либо признать Израиль и открыть королю Хусейну зеленый свет для переговоров о Западном береге и секторе Газа (с Израилем. — Е. П .), либо столкнуться с перспективой фактического включения этих территорий в состав Израиля».

Израиль выступил против арабского плана, принятого в Фесе. Руководство Бегина — Шарона выступило также против «инициативы Рейгана», так как она прямо  и открыто не поддерживала позицию Израиля в отношении Западного берега реки Иордан и сектора Газа. Вместе с тем «положительные элементы» в «плане Рейгана» поддержала оппозиционная Партия труда. В этой связи в израильской печати появились комментарии, подчеркивающие сходство инициативы Рейгана с «планом Аллона», который, став платформой Партии труда по вопросу о будущем оккупированных территорий, предусматривал сохранение израильского военного контроля над ними путем размещения израильских войск в 15-километровой зоне по реке Иордан (военная граница Израиля) и ряде других «пунктов» при передаче остальной территории Западного берега под «административный контроль» Иордании.

В январе 1983 года мне довелось быть в Соединенных Штатах, где представилась возможность встретиться и побеседовать с помощником Государственного секретаря США Н. Велиотисом, отвечавшим за проблемы Ближнего Востока. На вопрос, обращенный к помощнику Государственного секретаря, как он представляет себе конкретный механизм «плана Рейгана», Н. Велиотис ответил:

— Нужно начать переговоры Иордании с заинтересованными сторонами, а там будет действовать сама логика этих переговоров.

— Позвольте, но в каких рамках вы предполагаете вести эти переговоры? Приглашаете ли вы Иорданию стать зачинщиком переговоров с целью создания «правительства самоуправления» палестинцев на Западном берегу и в Газе при сохранении контроля Израиля над этими территориями, или вы имеете в виду нечто другое?

Представитель академических кругов Велиотис не оставлял впечатления человека «традиционного» в госдепартаментском смысле этого слова. Он вел разговор свободно, затрагивал проблемы не иносказательно, а прямо, стремясь облекать сказанное в концептуальные рамки. Но этот же самый Велиотис предпочел уйти от ответа на заданный мной вопрос.

Остался, по существу, без ответа и второй вопрос, который был поднят во время беседы с Велиотисом: означает ли «план Рейгана» призыв США рассматривать уже в нынешних условиях «конечную судьбу» оккупированных территорий, или речь идет лишь о переговорах по переходному периоду для Западного берега и сектора Газа?

У меня во время пребывания в США сложилось твердое впечатление, что администрация Рейгана полностью отказывается от определения конечной цели урегулирования уже и в той интерпретации, которая была дана в резолюции 242.

 

США сжимают Израиль в «объятиях»

 

Однако не все было однозначно в отношениях США с Израилем. Широко распространен стереотип: Израиль, действуя через свое лобби в США, умело направляет американскую политику на Ближнем Востоке. Так бывало не раз, но не тогда, когда такое влияние приходило в противоречие с интересами руководства США или американского большого бизнеса. Характерен и в этом отношении период президентства Рейгана.

18 октября 1983 года госсекретарь Дж. Шульц представил на рассмотрение Совета национальной безопасности США предложение официально объявить Израиль «главным партнером США на Ближнем Востоке». Было решено сделать это в виде утвержденной президентом Рейганом иерархии ближневосточных приоритетов США. 29 октября Рейган подписал директиву № 111, важнейшим пунктом которой было установление военного союза с Израилем. Так одним махом было восстановлено «стратегическое соглашение» с Израилем от 30 ноября 1981 года, которое США решили несколько позже заморозить в результате того, что действия Израиля против Ливана выходили за согласованные с Вашингтоном рамки. Теперь все было возвращено на круги своя.

Но это не означало, что Вашингтон был готов принести в жертву «военному союзнику» собственные интересы. В 1983 году, то есть именно в тот год, когда была подписана директива № 111, министр обороны США Каспар Уайнбергер поручил разработать план противодействия созданию Израилем истребителя «Лави». Соединенным Штатам была невыгодна израильская программа в двух аспектах: с одной стороны, пришлось бы ее финансировать и затратить на это миллиарды долларов, гораздо больше, чем стоили поставляемые Израилю самолеты американского производства. А самостоятельность Израиля в этой области могла бы нанести урон американским производителям военной техники. С другой стороны, Пентагон опасался, что истребители израильского производства в дальнейшем могли быть проданы Китаю или ЮАР. Проект создания «Лави» был сорван, несмотря на энергичные шаги израильтян, пытавшихся активизировать еврейское лобби в США, чтобы нейтрализовать решимость, проявленную американцами. Любопытно, что осуществление плана по срыву израильского проекта было поручено сотруднику Министерства обороны США, отвечающему за бюджет Пентагона, Дову Закхейму, известному также своими тесными связями с еврейской общиной в США и в американском военно-промышленном комплексе. После того как Дов Закхейм выполнил возложенную на него Уайнбергером задачу, Аренс назвал его «изменником в семье» — Закхейм, помимо всего прочего, был ранее посвящен в раввины.

Рвение Закхейма было отмечено его повышением по службе: с 1985 по 1987 год он работал на посту заместителя министра обороны, курируя отдел планирования и ресурсов. В начале 90-х годов он становится консультантом компании «Дуглас» (McDonnell Douglas), занимающейся, в частности, производством истребителей F-15, и был задействован этой компанией и Пентагоном, чтобы нейтрализовать израильское сопротивление продаже партии таких самолетов Саудовской Аравии.

Небезынтересно отметить, что Закхейм стал впоследствии одним из активных неоконсерваторов, помогавших приходу к власти Буша-младшего. Команда вице-президента Чейни выдвинула его на пост инспектора и финансового директора Пентагона. В середине 2004 года он принял участие в возрождении «Комитета современных угроз», провозглашенной задачей которого была борьба администрации США против ислама.

Пример деятельности Дова Закхейма показателен вдвойне: во-первых, он демонстрирует, что даже во время Рейгана, которого не без причины считали одним из самых произраильски настроенных американских президентов, США ставили выше всего свои интересы и, во-вторых, что еврейское лобби в США в целом исходит из того, что главное для Израиля — не выходить за пределы поля совпадающих с Соединенными Штатами интересов. Этим объясняется проявляющееся подчас различие точек зрения еврейского лобби в США с израильскими ястребами.

Или другой пример. В ноябре 1985 года арестован Джонатан Поллард — сотрудник антитеррористического центра американских ВМС — по обвинению в шпионаже в пользу Израиля. «Почему они делают это? — сказал президент Рейган, когда ему доложили о случившемся. — Мы к ним всей душой, а они нам платят черной неблагодарностью». Несмотря на серьезное давление на администрацию и со стороны Израиля, и части еврейских кругов в США, Поллард был приговорен американским судом к пожизненному заключению. Информация, похищенная Поллардом и переданная Израилю, по словам министра обороны США Уайнбергера, «…предназначалась для внутреннего пользования, и ее разглашение за пределами Соединенных Штатов способно нанести тяжелый удар по безопасности нашей страны». Конечно, США делились разведин-формацией с израильскими спецслужбами, но, судя по всему, дозированно, ровно настолько, чтобы Израиль не обретал возможности для самостоятельных, бесконтрольных со стороны США действий. А нарушение такой схемы Израилем каралось достаточно жестко, что и показало «дело Полларда».

В самом Израиле существовали и существуют деятели, которые, понимая всю важность тесных отношений с США, все-таки хотели бы, чтобы «объятия» Вашингтона оставляли больше места для их маневрирования.

Особым раздражителем в американо-израильских отношениях стала проблема еврейских поселений на оккупированных территориях Западного берега и сектора Газа. США ни разу не стукнули кулаком по столу, но постоянно давали понять Израилю, что не поддерживают его поселенческую активность. Так было и при президенте Джордже Буше-старшем, и Государственном секретаре Джеймсе Бейкере, которые, оставаясь союзниками Израиля, были озабочены первой интифадой — выступлением палестинского населения Западного берега, Газы и Восточного Иерусалима против израильской оккупации — и потребовали у премьер-министра Шамира умерить «поселенческий пыл». В наиболее концентрированном виде призывы, обращенные к Израилю, прекратить поселенческую активность прозвучали из уст президента Обамы на раннем этапе его нахождения в Белом доме.

Замораживание строительства новых поселений на Западном берегу и в секторе Газа стало постоянным требованием Вашингтона. Но это было не единственной причиной появляющихся время от времени проблем в американо-израильских отношениях. Во время кувейтского кризиса, а затем войны в зоне Персидского залива Израиль настойчиво предлагал свои услуги американскому руководству. Но Буш-старший сделал ставку на создание американской коалиции с обязательным участием арабских стран, в первую очередь Египта, Сирии, Саудовской Аравии, а задействование Израиля могло разрушить эту конструкцию. Более того, Вашингтон настойчиво попросил Шамира, чтобы он не предпринимал никаких ответных действий против Ирака, если Израиль подвергнется ракетному обстрелу. По Израилю было выпущено более 40 иракских ракет, но Шамир не ослушался Буша, несмотря на то что ракетный обстрел вызвал психологический шок в стране.

Таким образом, взяли верх интересы Соединенных Штатов даже по такому болезненному для Израиля вопросу, как его безопасность. Правда, США поставили Израилю, чтобы смягчить обстановку, несколько противоракетных систем «Патриот», которые оказались не очень эффективными, но и иракские ракеты не принесли практически никакого вреда — человеческих жертв или разрушений. А риск был большой. Я входил во время этих событий в «кризисную группу», образованную в Кремле. На мой вопрос, может ли Ирак начинить боеголовки ядерным топливом (космическая разведка доложила, что ядерные реакторы в Ираке были в заглушке), превратив свои ракеты в радиологическое оружие, министр обороны Д.Т. Язов ответил положительно. Одновременно опасались, что Саддам Хусейн может использовать ракеты как химическое оружие. К счастью, он не рискнул пойти на это.

В конце концов Шамир и Шарон мобилизовали против Буша израильское лобби в США. Буш принял вызов и получил поддержку конгресса, когда он 12 сентября 1991 года в своем обращении к американскому народу выступил с критикой в адрес произраильских организаций в Соединенных Штатах. Такое противостояние, возможно, не было единственной причиной, но Буша не переизбрали на новый срок, а в Израиле в 1992 году Шамир проиграл Рабину. Ряд экспертов считают, что это произошло потому, что он бросил вызов президенту США. А против Буша проголосовала значительная часть американской еврейской общины.

Активность в деле урегулирования ближневосточного конфликта, которая после созыва Мадридской конференции была погашена при Буше-старшем, возобновилась при президенте Клинтоне, особенно во второй срок его нахождения у власти, но безрезультатно.

 

 

Глава 14

Феномен Арафата

 

На положении на Ближнем Востоке во все большей степени сказывалась борьба палестинцев за свои права. Начиналась она как борьба отдельных личностей, вынужденно покинувших населенную ими территорию и опиравшихся на арабские государства в своем стремлении вернуться. Как народ, общность палестинские арабы сложились в результате создания собственных военных и политических организаций, в борьбе за свою государственность получивших широкую поддержку на оккупированных Израилем территориях и среди палестинской диаспоры в арабских странах. В историческом процессе образования палестинской общности велика заслуга Ясира Арафата, известного также под псевдонимом Абу Амар.

 

Личность палестинского лидера

 

Так же как и о Насере, об Арафате написаны тома книг, тысячи статей. Их авторы — и те, кто лично знал, встречался с Абу Амаром, и те, кто не был знаком с ним, но серьезно занимается историей арабо-израильского конфликта. Однако среди авторов немало и таких, кто исходит в своих писаниях из мешанины фактов, слухов и домыслов, целенаправленно показывая образ палестинского лидера в неприглядном виде.

Одни называют его миротворцем, подчеркивая, что он был удостоен Нобелевской премии за подписание в 1999 году палестино-израильского соглашения, по которому в секторе Газа 3 и районе Иерихона вводилось палестинское самоуправление.

При подписании соглашения на лужайке Белого дома Арафат обменялся рукопожатием с израильским премьером Рабином. Другие утверждают, что Арафат — террорист.

Так кто же он на самом деле — Ясир Арафат, бессменно в течение ряда десятилетий руководивший Палестинским движением сопротивления?

Я встречался с ним многократно, в различных местах и при различных обстоятельствах — в Дамаске, Бейруте, Сайде, ливанском Триполи, Аммане, Багдаде, Москве, Праге, Каире, Газе, подолгу беседовал с ним, и мне кажется, что в состоянии описать эту отнюдь не простую историческую личность.

Нет сомнений в том, что Арафат вел аскетический образ жизни. Это проявилось во всем: и в походном убранстве небольшой комнаты в Бейруте, такой же и в Дамаске, в которой он спал, ел и работал, и в простой еде, которой он питался, да и во внешнем виде — полувоенный френч цвета хаки, кобура с пистолетом на поясе, неизменная клетчатая куфия на голове. Уверен, что он тратил на себя минимум средств, а ведь через него проходили огромные деньги, перечисляемые из различных арабских стран на палестинское движение. Только в 63 года он позволил себе завести семью, женившись на красавице христианке Сухе Тауиль, которая приняла мусульманство и родила ему дочь. Но семейного очага у него так и не появилось даже в то время, когда он уже стал избранным главой палестинской администрации, — жена и дочь были вдали от его походной, полной всевозможными опасностями жизни. Говорили, что до его женитьбы с ним была близка личная секретарша Наджла Ясин. В это можно поверить, но вместе с тем знаю от одного из его людей, что Арафат прекратил связь с ней в 1985 году, сразу после того, как соратники сказали ему, что роман с секретаршей не способствует общему делу. А общее дело, по словам Арафата, было у него одно — «палестинская революция».

Где родился Арафат, до конца неизвестно. В своих интервью он называл различные места рождения, но все в Палестине: Иерусалим, Газа, Цфат. Некоторые утверждают, что он родился в Каире. Так или иначе, но бесспорно, что его отец — землевладелец из Газы, а мать принадлежала к знатной иерусалимской семье. Родители Арафата переселились из Палестины в Египет, где, очевидно, и был зарегистрирован этот шестой по счету в семье ребенок, что открыло ему в последующем дорогу для поступления в 1948 году в Каирский университет.

Но после смерти матери Арафат прожил несколько лет у своего дяди в Иерусалиме.

Арафат никогда не рассказывал мне о своем детстве и юношеских годах. Но я узнал, что перед тем, как подать заявление в Каирский университет, он послал документы в университет в Техасе, но не получил американскую визу. Случились бы какие-нибудь перемены в его жизни, если бы он прожил детство не в Иерусалиме, а в Каире и проучился на инженерном факультете не Каирского, а американского университета? Конечно, все это оказало бы влияние на Арафата, возможно, повлияло бы на его отношение к быту, сказалось на характере, но не думаю, что изменило бы его образ мыслей. Он всю жизнь оставался палестинцем, палестинским националистом, патриотом. Уверен, что эти два понятия могут совпадать. Различие лишь в том, что националист, несомненно тоже любящий свою родину, свой народ, противопоставляет их другим, по его мнению, менее достойным народам и странам. Когда это принимает особенно непримиримые черты, националист выходит за рамки патриотизма.

У Арафата этого не происходило. Ненависть к Израилю, которая переполняла его в 50-60-х годах, не перерастала в ненависть к евреям. Когда я впервые встретился с Арафатом в 1968 году на позициях, которые занимали палестинцы недалеко от реки Иордан, на ее Восточном берегу, бросилась в глаза его явно семитская внешность. Через некоторое время в дружеской беседе я сказал, что он на одно лицо со многими из жителей Израиля. Арафат ответил: «В этом ничего особенного» — и повторил фразу Насера, который говорил о генетических связях арабов и евреев: «Палестинцы и евреи двоюродные братья».

Известно, что один из видных деятелей Палестинского движения сопротивления, Набиль Шаат, в 60-х годах выдвинул идею создания демократического палестинского государства, в котором на равноправной основе проживали бы иудеи, мусульмане и христиане. Эта идея не отвергалась Арафатом, а ее автор в дальнейшем стал членом ЦК ФАТХа. Но эта идея единого государства евреев и арабов, которую первоначально, еще до создания Израиля, выдвигал Советский Союз, оказалась нежизненной.

Психологический образ Арафата, а это главное, нельзя представить себе, не заостряя внимания на различающихся между собой этапах его жизни, борьбы, понимания целей и задач палестинского движения. Нужно сказать, что он прошел долгий нелегкий путь, преодолевая различные преграды, самосовершенствуясь, отбрасывая не выдержавшие соприкосновения с жизнью представления и при всем этом сохраняя преданность делу, которому посвятил себя целиком.

В 1948 году, прервав занятия, Арафат отправился на фронт первой арабо-израильской войны. После поражения арабов Арафат до 1950 года находился в Газе, перешедшей под административный контроль Египта, а затем вернулся на учебу в Каирский университет. Там он создал и возглавил Союз палестинских студентов. Пройдя военную подготовку, он получил диплом офицера и во время тройственной агрессии против Египта командовал подразделением палестинского батальона в чине лейтенанта.

В 50-х годах студенческое движение играло большую роль в становлении палестинской общности. Были организованы отдельные группы палестинских студентов не только в Египте, но и в других арабских странах. Движение палестинских студентов не было политически однородным. Например, в Исполком Союза палестинских студентов, созданного Арафатом в Каире, вошли четверо независимых, один баасист, один член «Братьев-мусульман» и один коммунист. Что касается Арафата, который возглавил этот многопартийный Исполком, то есть основания считать, что в ту пору близкой ему организацией стали «Братья-мусульмане».

В немалой степени его подталкивала к этому не только просачивающаяся информация о конфиденциальных контактах Насера с израильтянами, но и реальная политика египетского лидера, направленная на то, чтобы не допускать антиизраильской вооруженной активности палестинцев, проживающих в Египте либо в находящейся под египетским административным контролем Газе. Палестинцы в Египте могли лишь дискутировать на тему о возвращении на родину, но любые их действия, в том числе создание тренировочных лагерей в Газе для военной подготовки, можно было осуществлять только с санкций египетских властей. Выше уже говорилось, что за попытку действовать без таких санкций Арафат в 1954 году попал, правда ненадолго, в египетскую тюрьму.

Испытывая в тот период антинасеровские настроения, Арафат переехал в 1958 году в Кувейт, где к тому времени образовалась большая палестинская община, успешно занимавшаяся бизнесом. Он решил опереться на палестинцев, проживающих в Кувейте, и одновременно установить связи с другими аравийскими режимами, разбогатевшими на экспорте нефти, сделать их донорами палестинского сопротивления. В отношении Саудовской Аравии и Кувейта это во многом удалось.

После переезда в Кувейт начинается новый этап жизнедеятельности Арафата. В 1958 году зародилось Палестинское движение сопротивления — ФАТХ, которое ставило своей целью вооруженную борьбу против Израиля. Лидером ФАТХа стал Ясир Арафат. Федаины осуществляли отдельные вылазки на территорию Израиля. Такие проникновения усилились после того, как штаб-квартира ФАТХа была перенесена в 1961 году в Дамаск.

 

Отстраненность от межарабских дел

 

В 1961 году произошел разрыв между Сирией и Египтом, который ликвидировал просуществовавшее в течение трех с половиной лет объединенное египетско-сирийское государство. Усилилось влияние партии «Баас» в Сирии, что привело к росту противоречий между двумя частями бывшего единого государства. Но основная линия разграничения обозначилась между насеровским Египтом и Саудовской Аравией, король которой Фейсал призвал к проведению международной исламской конференции с участием не только арабских стран, но и Турции, Ирана, Пакистана. Этот новый альянс был призван стать противовесом на базе религии насеровскому арабскому национализму. В какой-то степени это было возвращением к тому, к чему призывал раньше Нури Саид.

Через год Египет напрямую столкнулся с Саудовской Аравией после переворота в Йемене. Египет наращивал свои вооруженные силы, направляемые в Йемен в поддержку республиканцев. Саудовская Аравия, с которой сотрудничала Великобритания, увеличивала свою помощь эмиру Бадру. Как относился ко всем этим процессам Арафат? Перенос штаб-квартиры ФАТХа из Кувейта в Дамаск отнюдь не означал, что палестинское движение занимает какую-либо сторону в разыгравшейся по многим направлениям внутриарабской борьбе. Дамаск был выбран для 1 базирования потому, что он намного ближе, чем Кувейт, к израильской границе — и с Сирией, и с Иорданией, и с Ливаном. Вместе с тем из всех граничащих с Израилем стран Сирия больше, чем другие, была настроена на вооруженную борьбу.

Однако показная отстраненность от межарабской борьбы отнюдь не означала отсутствия симпатий и антипатий в отношении того или иного арабского государства и его лидера. Внутренне в ту пору Арафат продолжал симпатизировать «Братьям-мусульманам» не только по идеологическим соображениям. К этому подталкивали его антинасеровские чувства и близость к Саудовской Аравии и Кувейту — главным донорам ФАТХа.

Антинасеровские настроения у Арафата разрослись в результате согласия президента Египта на размещение сил ООН на египетской территории по границе с Израилем. Одновременно Арафат начинал вообще разочаровываться в том, что «палестинское дело» может быть обеспечено в результате действий арабских государств против Израиля, и все больше склонялся к тому, что палестинцы сами должны добиваться восстановления своих национальных прав. Это проявилось в истории создания в 1964 году Организации освобождения Палестины (ООП).

Трудно согласиться с Махмудом Аббасом (Абу Мазеном), который в книге «Путь в Осло» писал: «Сформировались два органа (ООП и ФАТХ. — Е. П.),  чтобы дополнять друг друга в процессе борьбы палестинского народа за свои права». В дальнейшем такой вывод оправдался, но на момент создания ООП он был неточен. Правда, М. Аббас признает, что ООП была «детищем арабских режимов» и это «не отвечало настроениям масс», но утверждает: «…несмотря на это, палестинцы видели в ООП свой дом». Однако все это пришло далеко не сразу.

Организация освобождения Палестины была «спланирована» по предложению Насера на саммите Лиги арабских государств в Каире в январе 1964 года. Эта арабская встреча в верхах состоялась в связи с намерением израильтян переключить большую часть стока реки Иордан для орошения пустыни Негев. Насер, явно не готовый к широкой вооруженной конфронтации с Израилем, пытался ее избежать. Сирия и палестинцы занимали другую позицию. Израильские сооружения, возводимые для отвода вод Иордана, подвергались атакам.

В ответ Израиль пустил в ход авиацию, разрушив одну из водных систем Сирии, и пригрозил «всеобщей войной». Выдвинув план по созданию ООП, Египет в таких условиях в определенной степени ориентировался на стремление разделить ответственность за свою сдержанную позицию с политической организацией палестинцев, но Высший арабский комитет, возглавляемый муфтием Иерусалима, фактически перестал существовать в 1956 году, а единственная на тот момент влиятельная палестинская организация ФАТХ была независимой и созданной для вооруженной борьбы.

Организация освобождения Палестины была образована в мае 1964 года на Палестинском конгрессе в отеле «Амбасадор» в Восточном Иерусалиме. Ясир Арафат не принимал участия ни в саммите в Каире, ни в конгрессе в Иерусалиме. В качестве наблюдателя присутствовал Абу Джихад, но он не участвовал даже в дискуссии. Председателем ООП стал находившийся на египетской дипломатической службе палестинец Ахмед Шукейри — личность никчемная, далекая от самостоятельности, и, возможно, поэтому его кандидатура была одобрена всеми арабскими государствами. Пожалуй, ни одно из них не хотело иметь независимую ООП.

ФАТХ отказался вступать в Организацию освобождения Палестины. С ООП ФАТХ существовал и действовал параллельно. Арафат и руководимый им ФАТХ исходили в то время из того, что только вооруженная борьба может обеспечить права палестинскому народу. О политических методах завоевания этих прав Арафат и никто из его коллег по ФАТХу и не думали. А Ахмед Шукейри практически бездействовал и, чтобы как-то сохранить свое реноме, неистово призывал по радио уничтожить Израиль. Небольшую активность проявляла и созданная ООП «Армия освобождения Палестины», а в арабских странах широко распространялись киноролики о подготовке ее солдат и командиров к тому, чтобы «творить чудеса» на поле боя. Сравнение двух организаций в палестинских массах складывалось явно в пользу ФАТХа, который к тому же демонстрировал свою независимость и от Насера, и от Лиги арабских государств, критикуя ее за бездеятельность в поддержке палестинской борьбы. Такой параллелизм в палестинском движении устраивал те арабские режимы, которые, опасаясь насеровского влияния на свое население, финансировали ФАТХ.

ФАТХ завоевывал все более сильные позиции в палестинских общинах в различных странах арабского мира и за его пределами. Это сближало с ФАТХом и другие палестинские организации — пронасеровского толка Движение арабских националистов (ДАН), на базе которого возник Народный фронт освобождения Палестины, просирийскую «Сайку» и другие.

Характерно, что в этот период ФАТХ отнюдь не был антизападной организацией. Следовательно, такой линии придерживался Арафат. Настрой против западных государств, снабжающих современным оружием и финансирующих Израиль, появился у Арафата позже. В то время антизападную позицию из всех палестинских организаций практически занимал только ДАН, лидер которого Жорж Хабаш призывал начать борьбу за палестинские права со свержения прозападных правительств в арабских странах.

Шестидневная война 1967 года, проигранная арабскими государствами, еще больше укрепила Арафата в мысли, что завоевание палестинских прав — дело рук самих палестинцев.

После Шестидневной войны ФАТХ перебазировался в Иорданию и, несмотря на большие потери, осуществлял проникновение на оккупированные территории через реку Иордан, завязывая стычки и с израильской армией. Уже в декабре 1967 года состоялся вынужденный уход Шукейри со своего поста — он давно не удовлетворял палестинцев как руководитель ООП, а после войны потерял поддержку и Египта. В феврале 1969 года на V сессии Национального совета Палестины (высший орган ООП) председателем Исполкома Организации освобождения Палестины был избран лидер ФАТХа Ясир Арафат. Параллелизм между ООП и ФАТХом завершился. ФАТХ стал главной силой, направляющей деятельность ООП. Важность происшедшей перемены заключалась также в том, что помимо фатховцев в Исполком вошли представители других палестинских военнополитических организаций.

 

Сражение у Караме — поворотный пункт в отношениях с Насером

 

Авторитет ФАТХа как руководящей силы ООП небывало вырос после сражения с израильской армией у Караме, на Восточном берегу реки Иордан. Можно считать, что с этого момента ООП обрела все черты именно палестинского органа. Моше Даян — министр обороны Израиля — решил нанести массированный удар по боевикам ФАТХа. Целью был выбран район вблизи городка Караме, рядом с которым находился лагерь с 40 тысячами палестинских беженцев. Другой палестинский лагерь, Шуна, был расположен также недалеко — у моста Аленби (так назывался до переименования мост Хусейна) через реку Иордан. 21 марта 1968 года началось сражение, в котором с израильской стороны были задействованы три бригады общей численностью до 10 тысяч человек, выдвинутых на восточный берег, тяжелая артиллерия, обстреливавшая палестинские позиции с Западного берега, танки, самолеты, боевые вертолеты. В течение нескольких часов бойцы ФАТХа сражались одни, потом к ним присоединилось подразделение иорданской армии, командир которого, «не сумев связаться с королем Хусейном», сам принял решение поддержать палестинцев. Израильские танки попали в засаду. Понеся тяжелые потери — 28 убитых и 70 раненых, несколько сожженных танков, — израильтяне отступили. Палестинские потери в живой силе были втрое больше, но все равно это была большая победа, которая выглядела тем более контрастно на фоне сокрушительного поражения Египта, Сирии и Иордании в Шестидневной войне. Добровольцы из многих стран, включая Египет, пополнили ряды ФАТХа.

Через неделю после сражения при Караме Насер пригласил Арафата приехать к нему на встречу в Каир. С этого момента начинается еще один этап в жизни Ясира Арафата, которого события выдвинули на лидирующие роли в конфронтации с Израилем. В Каир Арафата сопровождали Абу Айяд и Фарук Каддуми. Но на самом деле переговоры велись между Насером и Арафатом. Это была их первая встреча «лицом к лицу». Президент Египта спросил Арафата, считает ли он, что сможет победить Израиль? «Да», — ответил Абу Амар. Он промолчал на реплику Насера, что нужно подумать и о политических средствах создания палестинского государства, но без колебаний согласился с предложением президента Египта полететь вместе с ним в Москву. Поездка состоялась в июле 1968 года. Арафат официально считался членом египетской делегации с дипломатическим паспортом на имя Мохсина Амина. Советским руководителям он был представлен Насером в его настоящем качестве. Арафат встретился с Б.Н. Пономаревым. Во время этих встреч проговаривались не только проблемы «войны на истощение» — активного минометного и артиллерийского обстрела через Суэцкий канал израильских позиций на его берегу и «второго эшелона» на Синае, оккупированного Израилем, — но и вопросы мирного всеобщего урегулирования. Может быть, тогда впервые Арафат задумался о подкреплении вооруженной борьбы против Израиля политическими средствами.

Тогда Арафат мыслил о вооруженных действиях и политических мерах именно в такой последовательности и пропорции. Его не смущали марксистские лозунги, выдвигаемые Народным фронтом освобождения Палестины и выделившимся из НФОП Демократическим фронтом освобождения Палестины, особенно громко заявлявшим о марксистской направленности своей программы. Такая «толерантность» помогала ФАТХу — конечно, самому мощному из всех палестинских организаций того времени — быть во главе Палестинского движения сопротивления.

Однако в вопросе «ликвидации Израиля» Арафат и Палестинское движение сопротивления в целом все еще занимали в конце 60-х — начале 70-х годов незыблемую позицию. Публично. Ну а что происходило на самом деле, какие новые нотки пока очень глухо, а потом все громче зазвучали по поводу идеи создания палестинского государства и его места на карте Ближнего Востока?

Открываю свои записные книжки, в которых отражены мои беседы с Арафатом тех лет. Из записей следует, что Абу Амар, рожденный в пламени безальтернативности вооруженного сражения за «освобождение всей Палестины», постепенно, очень постепенно эволюционировал, я бы сказал, в борца-политика. Конечно, политик, особенно на первых порах, проглядывал в Арафате через густую антиизраильскую фразеологию, разогреваемую, кстати, неадекватными действиями израильской армии против палестинского населения. Но в начале 70-х годов Арафат уже начинает задумываться над возможностью создания палестинского государства не вместо Израиля, а на первых порах наряду с ним. Это «на первых порах» постепенно размывается, но еще не в самом начале 70-х годов.

 

Две встречи с Абу Амаром — до и после «черного сентября»

 

В этой эволюции особую роль сыграли иорданские события. Летом 70-го года в Иордании резко возросло напряжение между королем Хусейном и ПДС. Палестинское движение сопротивления — в этом вопросе оно было единым, — и в первую очередь ФАТХ, во главе с Абу Амаром взяло курс на превращение Иордании в полностью контролируемый ПДС плацдарм для вооруженных действий против Израиля. Королевское руководство категорически не принимало возможность такого развития событий и начало «осаживать» палестинцев, вплоть до запрета на ношение оружия в Аммане, создание складов боеприпасов в населенных пунктах. Тот факт, что палестинцы хотели контролировать ситуацию в Иордании, а Иордания как государство, в свою очередь, стремилась контролировать ПДС, еще не полностью объясняет суть глубоких противоречий и расстановки сил в кульминационный момент кризиса, когда на стороне Иордании практически стоял Израиль, а на стороне палестинцев — Сирия. Дело в том, что иорданское руководство в это время уже имело контакты с израильтянами по поводу судьбы Западного берега. В тех условиях Амману виделась развязка в создании палестинской автономии на Западном берегу в составе Иорданского государства. Палестинцы же на сессии Национального совета Палестины в августе 1970 года, собравшиеся в Аммане (!), вынесли решение: «…любыми способами превратить всю иордано-палестинскую арену в оплот тотальной палестинской революции». В это время Жорж Хабаш, например, заявил, что «нет абсолютно никакой разницы между Даяном и Хусейном».

Ситуация накалялась. Король ввел чрезвычайное положение, назначил военный кабинет во главе с генералом Даудом. Военным губернатором Иордании с широкими полномочиями стал генерал X. Маджали, который никогда не скрывал своих антипалестинских настроений. 6 сентября Народный фронт освобождения Палестины совершил беспрецедентную для того времени акцию, захватив в воздухе четыре авиалайнера, принудив их приземлиться на аэродроме вблизи Аммана и выдвинув ультиматум с угрозой взорвать пассажиров и команды, если не будут выпущены из израильских тюрем все заключенные-палестинцы. Даян ответил, что, даже если его дочь будет среди пассажиров захваченных самолетов, он не согласится на требования НФОП, так как это откроет вереницу непрекращающихся захватов заложников. После отказа Израиля выполнить требование тех, кто захватил самолеты, пассажиры и команды были отпущены, а авиалайнеры взорваны.

Моя встреча с Абу Амаром произошла накануне «черного сентября» 1970 года, но уже тогда, когда небо над Иорданией заволокли тучи усиливающейся палестино-иорданской конфронтации. Мы просидели несколько часов в его маленькой комнатке в Дамаске, убранство которой состояло из небольшого письменного столика и походной узкой кровати. Арафат напористо говорил, что палестинцы, несомненно, возьмут верх в Иордании, так как очень многие офицеры королевской армии — палестинцы и они не поднимут руку на своих братьев.

Он не принимал никаких аргументов в пользу того, что не так все просто, что Израиль не останется безучастным, если Организация освобождения Палестины подберется к власти в Аммане. «В этом случае весь арабский мир станет вторым Вьетнамом», — парировал Абу Амар.

Следующая встреча с Ясиром Арафатом состоялась опять в Дамаске 27 июня 1971 года. Позади осталось поражение палестинцев в Иордании. На помощь им не пришли иракские части, расквартированные в Иордании, на что рассчитывал Арафат. На сторону палестинцев перешло небольшое число солдат и офицеров иорданской армии, но ни одного иорданского подразделения, на что тоже рассчитывал Арафат. Палестинская освободительная армия, подкрепленная сирийской бронетехникой, вошла на территорию Иордании и двинулась к Амману. В ответ Израиль объявил мобилизацию, а США направили корабли 6-го флота в пространство между Кипром и Сирией. Несмотря на подписанное соглашение о прекращении огня, вооруженные отряды палестинцев вынуждены были уйти из Иордании.

Подчеркнув доверительный характер разговора, Арафат сказал мне во время встречи с ним 27 июня:

— Конечно, положение серьезное, но в политическом плане с сентября 1970 года мы имеем ряд положительных моментов. Теперь лучше видно, кто наши противники. К достижениям следует отнести и ноябрьскую 1970 года резолюцию Генеральной Ассамблеи ООН, в которой признаются права палестинцев.

— Имеется в виду создание палестинского государства, хотя, насколько я знаю, в резолюции Генассамблеи права палестинцев не уточнялись? — спросил я.

— О каком государстве ты говоришь? — в свою очередь задал вопрос Арафат.

— О том, которое может существовать в условиях существования Израиля, — поставил я точки над i.

— Отвечу тебе тоже прямо, — сказал Арафат. — Ликвидировать Израиль в настоящее время нам не под силу. Борьба с его руководством — длительный процесс. Мы за то, чтобы в создавшейся ситуации попытаться решить положение в пользу палестинцев, чтобы наш голос звучал, чтобы наши интересы защищались. Нам нужно менять тактику. Мы против резолюции от 22 ноября. Но что бы мы ни делали, от нас не зависит политическое урегулирование, если мы в нем не будем участвовать. Тогда мы не сможем защитить свои интересы — урегулирование пройдет мимо нас. В таких условиях защита наших прав заключается в том, чтобы оккупированный Западный берег не вернулся к Иордании, а Газа — к Египту, как это было до 1967 года. Мы за создание палестинского государства на этих территориях. Но оно не будет устойчивым, если не охватит и Восточный берег Иордана, — добавил Арафат. — Даже Черчилль в своих мемуарах пишет, что после Первой мировой войны Восточный берег управлялся палестинскими властями.

— Благодарю за откровенность, но немаловажный вопрос: как отнесутся к этой инициативе внутри палестинского движения?

— Это нас не волнует, — ответил Арафат. — Где они были, когда мы воевали в Иордании? Конечно, у нас будут трудности, но мы их не опасаемся.

Отвечая на мой вопрос, как отреагируют арабские страны, Арафат сказал:

— Против будет один Ирак. Возможно, в душе против будет Саудовская Аравия — она имеет своих людей среди нас, которых может привести в действие. Но и у нас есть сто тысяч палестинцев, работающих в Саудовской Аравии, в том числе на нефтепромыслах. Саудовская Аравия понимает, что и мы сможем действовать, и навряд ли будет активничать. В США король Фейсал заявил, что они примут все, с чем согласятся палестинцы. До этого Фейсал уже не отвергал формулу «демократического двунационального государства в Палестине», которую раньше называл отступничеством от ислама. Примет и сейчас нашу новую формулу. Резко против будет король Хусейн. Возможно, даже захочет в таких условиях заключить сепаратный мир с Израилем. Мы знаем о его контактах — с Абба Эбаном в Лондоне, с Моше Даяном в Нью-Йорке, с Игалом Аллоном на Мертвом море. Но Израиль хочет договариваться не с ним, а с палестинцами. Палестинцы видят путь к политическому урегулированию через создание палестинского государства, а не претворение в жизнь резолюции 242 Совета Безопасности, — резюмировал Абу Амар.

Арафат в подтверждение своих слов нарисовал карту Палестины, которая была разделена на две части. «Здесь будем мы, — указал Арафат, — а здесь будет Израиль». По моей просьбе он, ни минуты не колеблясь, подписал эту карту. Это было летом 1971 года, то есть почти за двадцать лет до того, как Арафат во всеуслышание заявил, что целью палестинского движения не является уничтожение Израиля.

Сообщая в Москву об этой встрече, я подчеркнул в шифротелеграмме несколько обстоятельств. Наступает новый момент в процессе урегулирования — в нем начинают участвовать палестинцы. Арафат взял курс на создание палестинского государства наряду с Израилем — его разговоры о невозможности добиться ликвидации этого государства в настоящее время — дань риторике и камуфлирование отхода от прежде декларируемой позиции. Несмотря на утверждение Арафата, что его не волнует внутрипалестинское положение, не было оснований считать, что не произойдет реального раскола в ПДС по поводу идеи палестинского государства на оккупированных в 1967 году Израилем территориях — Западном берегу и в Газе (я провел в Дамаске беседы с руководством «Сайки» Зухейром Мохсином и главой НФОП Жоржем Хабашем — оба крайне отрицательно относились к идее палестинского государства, а Хабаш даже назвал это «предательством»). Мой разговор с Арафатом происходил непосредственно после его встречи в Каире с Садатом и саудовским королем Фейсалом, и есть основание считать, что они одобрительно обсудили новую политику палестинцев, включая их будущие отношения с иорданским королем Хусейном.

Резюме было следующим: открыто взятый курс на создание палестинского государства внесет серьезную модификацию в процесс политического урегулирования. Следовало бы, очевидно, выяснить, в какой степени США участвуют в такой переориентации. Во всяком случае, Советскому Союзу оставаться в стороне от этого процесса было бы нежелательно, тем более что он перспективен в историческом плане, а наши связи с ФАТХом в таких условиях могли бы не только способствовать политурегулированию на Ближнем Востоке, но и росту влияния СССР в регионе, в том числе в планируемом государстве, которое в той или иной форме будет создано.

Во время октябрьской войны 1973 года я был в Сирии и Ливане. Сама война, на этот раз инициативно начатая Египтом и Сирией, вновь вернула на какой-то период Арафата и большинство его коллег к мысли о том, что все-таки путь к палестинскому урегулированию лежит через военные действия против Израиля регулярных вооруженных сил арабских государств. Военные успехи Египта и Сирии на начальной стадии войны предрасполагали к такому выводу. В это время, как мыльный пузырь, лопались мифы о сговоре сверхдержав против палестинцев, о недоброкачественности советского оружия, которым были оснащены египетская и сирийская армии. На слуху у всех были названия САМ-6, САМ-7 — ракет, которыми сбивали израильские самолеты. Образно выразился Мухаммед Ода, с которым я встретился в Бейруте 13 октября, — он незадолго до этого приехал из Каира: «Сравнивая ситуацию с 1967 годом, могу сказать, что израильтяне стали больше арабами, а мы стали больше евреями».

 

Не пренебрегать политикой

 

Поражение арабов в войне и последовавшие за этим события укрепили Арафата в мысли о необходимости решать палестинскую проблему теперь уже и политическим путем. К этому выводу его, несомненно, подтолкнула позиция, занятая иорданским королем Хусейном. Член руководства Народно-демократического фронта освобождения Палестины Салех Раафат 9 октября был послан в Амман, где имел встречу с королем. Ему было поручено поднять перед Хусейном два вопроса: о вступлении Иордании в войну и разрешении ПДС вернуться в Иорданию. Король ответил следующим образом: «Меня предупредили американцы, что через несколько дней египетская и сирийская группировки будут уничтожены. В таких условиях я начну военные действия лишь в случае освобождения Голанских высот и закрепления египтян на восточном берегу Суэцкого канала. А без начала мной военных действий не может быть и речи о разрешении для ПДС вернуться в Иорданию».

Я полагаю, что зондаж позиции Хусейна был осуществлен по прямому указанию Арафата. Во всяком случае, до него, несомненно, была доведена позиция короля, и он не мог не понимать, что путь к превращению Иордании в плацдарм для вооруженных действий против Израиля отрезан. 13 октября Хаватма, подчеркнув, что так считает и Абу Амар, сказал мне: «Война приводит к относительному снижению роли ПДС, поэтому еще важнее иметь конструктивную программу — создание палестинского государства». Но какого и каким путем?

Гипотетически на тот момент было три варианта: либо вести дело к освобождению вооруженным путем оккупированных Западного берега и сектора Газа, что было невозможно без новой большой войны с Израилем; либо политическими методами добиваться решения о создании палестинского государственного образования на Западном берегу в составе Иордании, возможно образуя с ней конфедерацию; либо добиваться создания самостоятельного палестинского государства. За второй вариант выступали Соединенные Штаты. Можно считать, что этот вариант не только был приемлем, но импонировал и Амману. О сирийской позиции сказал мне близкий к сирийскому руководству председатель Национального собрания Палестины Халед Фахум во время нашей встречи 15 октября в Дамаске, куда я приехал из Бейрута. По его словам, Хафез Асад считает единственным выходом из ситуации для палестинцев, прежде всего, освобождение Западного берега, а уже потом думать с Иорданией о совместном государстве. Для Арафата тогда такая формула была неприемлема в обеих своих частях. Это он подтвердил мне еще раз во время нашей встречи в Сайде 23 октября (со мной был наш дипломат В.И. Колотуша). «Мы только за самостоятельное государство, которое следует попытаться создать комбинацией из военных и политических средств, — сказал Арафат. — Однако никто и ничто не заставит нас опять пойти под власть бедуинов, связанных с американцами и англичанами». Начал он говорить на эту тему инициативно, говорил жестко, очевидно, в тот момент был очень озабочен реакцией Иордании и Сирии на идею палестинского государства. Можно предположить, что внутренне он надеялся на поддержку Каира. Во всяком случае, он сказал, что видит просчеты палестинцев «в недостаточной гибкости» в отношении «плана Роджерса» (как известно, принятого Насером. — Е. П.),  а потом задумался и добавил: «В результате в сентябре 1970 года мы не имели египетского тыла. Теперь мы не повторим такой ошибки».

Арафат все больше становился реалистом, все меньше его качало влево, вправо, все серьезнее относился к политическим проблемам. Это особенно контрастно выглядело на фоне некоторых других палестинских руководителей. Хотел бы в этой связи привести свою беседу с симпатичным мне, умным, но «леваком» до мозга костей доктором Жоржем Хабашем. Мы встретились с ним в Бейруте, куда я приехал из Сайды, где беседовал с Арафатом. Хабаш начал разговор со мной с утверждения, что «все решают трудящиеся массы в палестинском движении, их революционный порыв». Я совсем необидно — мы с ним были в дружеских отношениях многие годы — прервал его словами:

— Существует все-таки разница между революционным романтизмом и революционным реализмом, — и добавил, что очень чту Че Гевару, даже порой восхищаюсь им, но революцию в Боливии он не сделал.

— Хорошо, — сказал Хабаш. — Тогда я определю политику Народного фронта в таких пунктах: против резолюции 242, против антисоветизма, а по политурегулированию у нас еще нет решения…

После октябрьской войны маневренное поле Арафата стало расчищаться. В ноябре 1973 года арабское совещание в верхах в Алжире признало ООП, в котором по-прежнему доминирующие позиции принадлежали ФАТХу, «единственным законным представителем палестинского народа». 26 сентября 1974 года из состава Исполкома ООП вышел Народный фронт освобождения Палестины, который полностью исключил политический путь решения палестинской проблемы.

Что касается Иордании, то король Хусейн сначала попробовал «перетянуть канат»: ему удалось в 1974 году добиться, чтобы в александрийское коммюнике о его переговорах с Садатом было включено такое положение: «ООП является законным представителем палестинцев, за исключением тех, которые проживают на территории Иорданского Хашимитского Королевства». Однако он вынужден был подчиниться решениям Рабатского совещания глав арабских государств (октябрь 1974 года), после чего Иордания «исключила из своей ответственности» Западный берег. (Впоследствии это дало ей возможность, не имея никаких спорных с Израилем территорий, подписать мирный договор с Израилем.)

С момента официального отказа от своего контроля над Западным берегом король Хусейн пошел своим, иорданским путем. Как-то он сказал во время одной из наших бесед: «Я инициативно вошел в войну с Израилем в 1967 году и потерял Западный берег. Это меня многому научило». Он ничего не добавил к этим словам, а я мысленно докончил его фразу: «А теперь я не хочу из-за Западного берега терять свое государство, свой трон». Его тоже можно было понять.

После всего происшедшего главной проблемой для Арафата, ФАТХа, ООП становилось признание резолюций 242 и 338 Совета Безопасности ООН. По этому вопросу одинаковую позицию занимали СССР и США. Но разница заключалась в том, что США и Израиль использовали непринятие этих резолюций ООП как показатель невозможности договориться с палестинцами. «Время шло, — пишет Махмуд Аббас. — Каждый раз, когда в Москву приезжали официальные палестинские делегации, Андрей Громыко говорил на встречах с ними: „Перед вами нет другого выбора, кроме как признать резолюции 242 и 338. Эти резолюции — сильный козырь в ваших руках, который нужно использовать в подходящий момент. Смотрите не упустите момент. Прошу вас, дайте нам возможность разыграть этот козырь на переговорах с американцами, европейцами, израильтянами. Возможно, тогда нам удастся найти нужное вам решение“. В ответ палестинцы постоянно твердили: „Нет, мы не можем принять эти резолюции“»1.

Такие диалоги каждый раз происходили в Москве, и они, очевидно, сыграли в конце концов определенную роль в изменении позиции ООП по этим резолюциям. К такому выводу можно прийти, не впадая в преувеличение воздействия «советского фактора». Дело в том, что ООП могла бы по-прежнему отвергать резолюции (за такой позицией стояло опасение, что согласие с ними будет означать признание Израиля в то время, как палестинский вопрос в резолюциях ООН сводился не к образованию государства, а к проблеме беженцев), если бы одна из сверхдержав была по меньшей мере нейтральной. Но этого не случилось. Одновременно просматривалась перспектива изоляции палестинцев и в арабском мире, где преобладающее большинство государств приняло эти резолюции, не говоря уже о мировом общественном мнении. Более того, непризнание резолюций 242 и 338 Совета Безопасности ООН стало фактически непреодолимой преградой на пути развития начавшихся контактов палестинцев сначала с представителями американских еврейских кругов, а затем и различных политических сил Израиля.

Не думаю, что палестинское руководство тогда недооценивало роль Соединенных Штатов. В середине 70-х годов был активизирован секретный канал — линия связи между ЦРУ и разведывательной организацией ООП «Джихаз ар-Расд», контакты осуществлялись и через американское посольство в Бейруте, а также с Арафатом через Саудовскую Аравию. Эти каналы связи использовались американской стороной для обеспечения безопасности своего посольства в Ливане во время гражданской войны в этой стране. В 1976 году США обращались к ООП с просьбой обеспечить безопасную эвакуацию американских граждан из Бейрута, а после того, как палестинцы откликнулись на эту просьбу, Г. Киссинджер направил благодарственное письмо Я. Арафату. Американо-палестинские контакты активизировались по секретному каналу во время захвата американских заложников в Иране. Двум представителям ООП, специально направленным по просьбе ЦРУ в Тегеран, удалось добиться освобождения из числа заложников женщин и афроамериканцев.

Это все происходило на фоне заявления президента Картера, что палестинцам принадлежит право на создание «национального очага». Но контакты с ООП осуществлялись американской стороной по чисто прагматическим, а не политическим вопросам и без всякой огласки. Сказывалось опасение реакции Израиля и израильского лобби в США. Под их давлением США вынуждены были даже предложить уйти в отставку своему постоянному представителю в ООН Эндрю Янгу, который «самовольно» встретился с представителем ООП в Организации Объединенных Наций.

Эволюция Арафата была нелегкой. Ему на разных этапах в этом помогали Абу Айяд, Абу Мазен, Ясир Абдрабо, Набиль Шаат, Махмуд Дарвиш (известный палестинский поэт, проживавший в Израиле), Халед Хасан, Абу Аля и другие.

Некоторые не вносят в этот список одного из основателей палестинского движения Абу Джихада. Я не согласен с этим. Во время моих бесед со всеми перечисленными лидерами палестинцев можно было отметить некоторые различия в их подходах к процессу урегулирования. Но тот же Абу Джихад 5 сентября 1979 года в Бейруте открыл мне, что санкционировал встречу с Даяном своего представителя Натша и получил от него письменный доклад. Даян задал несколько вопросов, в том числе «признают ли палестинцы план автономии в Иордании и можно ли рассматривать урегулирование в Газе отдельно от Западного берега». Натша сказал, что он — частное лицо и ответы на эти вопросы можно получить на переговорах с руководством ООП. По словам Абу Джихада, который и не думал дезавуировать своего представителя, по сути заявившего Даяну о возможности переговоров с Израилем на уровне руководства ООП, это «уже второй случай контактов израильтян с нами». Он добавил, что и американцы зондируют возможность контактов с ООП. Например, Сондерс попросил профессора Гарвардского университета Валида аль-Халиди посоветоваться о наших делах. Тот ответил: «Я американский гражданин. Если хотите, переговоры можно вести с ООП». Не думаю, что рассказывающий обо всем этом человек мог занимать крайне негативную позицию по переговорам палестинского руководства с целью добиться политического урегулирования палестинской проблемы.

Все это имело место в то время, когда прорабатывались, естественно с ведома Арафата, еще по одной линии шаги по организации конфиденциальной встречи с израильтянами. Посредником выступил ливанский христианский лидер Шамун. Вначале член политбюро шамуновской Либерально-демократической партии Набиль Наджам, а затем сын Шамуна Дани рассказали мне, что «посредническая миссия» была подготовлена в деталях. Вейцман дал добро. Палестинцев должен был представлять Абу Хасан. Но перед самой встречей его убили. По словам Набиля Наджама, это осложнило обстановку, но не прекратило попыток шамуновцев организовать конфиденциальную палестино-израильскую встречу. Эта тема обговаривалась секретно 3 сентября 1979 года Шамуном с помощником Абу Айяда Митхатом. Шамун увязывал организацию тайной палестино-израильской встречи с выводом палестинских вооруженных отрядов с юга Ливана и концентрацией невооруженных палестинцев в лагерях на юге.

Дани Шамун, в свою очередь, говорил, что убийство Абу Хасана не перечеркнуло необходимости тайных контактов представителей палестинского и израильского руководства, и связывал это с перспективой, что президентом Израиля станет Вейцман.

Конечно, в то время не все в руководстве ООП были сторонниками тайных переговоров с Израилем, о чем, как мне представляется, свидетельствовало убийство потенциального переговорщика Абу Хасана. Но факты говорят о том, что уже в 1979 году идея тайных контактов не была отвергнута теми, кто реально находился у руля палестинского движения.

А еще в августе 1978 года состоялось решение Исполкома ООП о создании на оккупированной территории организации, которая будет ограничиваться лишь легальными формами борьбы. «Лишь пустив корни на оккупированной территории, мы сможем сохранить шансы на участие в процессе политурегулирования», — сказал мне Ясир Абдрабо.

 

Напряженность с Сирией: послание Андропова

 

Не хочу оставлять за скобками отношения Арафата с Сирией, которые начали обостряться в конце 70-х годов, а после израильского вторжения в Ливан и вынужденного ухода оттуда палестинских бойцов накалились до основания. Многие считали Арафата виновным в происходящем. По их логике он, дескать, отступал от интересов палестинского народа раньше времени, пока еще Израиль не был загнан в угол вооруженной борьбой палестинцев, не исключал договоренностей с ним. К этому прибавлялись и другие аргументы: Арафат, мол, после того, как палестинцы проиграли в Бейруте, пошел на встречи с королем Хусейном и обсуждал с ним вопросы конфедерации с Иорданией, забыв «черный сентябрь». В вину Арафату ставили и его визит в Каир, который после гибели Садата не отошел от Кэмп-Дэвидских соглашений. Стало распространяться мнение — его особенно рьяно поддерживали сирийское руководство и палестинские организации, тяготеющие к Дамаску, — что Арафат занял правую, капитулянтскую позицию.

Такое мнение усиленно доводилось до Москвы. Но нужно признать, что, несмотря на распространенность таких оценок, в том числе среди ряда советских экспертов-ближневосточников, антиарафатовская линия не была принята советским руководством. СССР не пошел в фарватере политики Дамаска, понимая, что одним из главных мотивов Сирии в то время было поставить под контроль палестинское движение и использовать его для усиления своих позиций при контактах с США с целью поиска приемлемых для себя принципов урегулирования с Израилем.

Однако советское руководство оказалось в нелегком положении. С одной стороны, Сирия стала главной опорой советской политики на Ближнем Востоке. После того как от СССР дистанцировался садатовский Египет и проявились осложнения в отношениях с саддамовским Ираком, происходило сближение по всем линиям с Хафезом Асадом. С другой стороны, Москва, которая стремилась играть активную роль в ближневосточном урегулировании, выступала за решение ключевого вопроса — создание палестинского государства, была заинтересована в укреплении связей с основной палестинской силой — ФАТХом и его лидером Арафатом. Многочисленные встречи с представителями других, идеологически более близких палестинских организаций — НФОП, ДФОП не могли заслонить значение доверительных связей с руководством ФАТХа.

А события тем временем далеко не соответствовали интересам СССР. Сирийцы и ливийцы подтолкнули двух видных военных деятелей ФАТХа, Абу Мусу и Абу Салеха, на выступление против Арафата. Абу Муса был широко известен как герой боев в Бейруте, и это обеспечивало ему поддержку ряда членов ФАТХа, особенно военной группировки. В документе, опубликованном Абу Мусой и его сторонниками против Исполкома ООП, отрицался любой компромисс с Израилем, а целью провозглашалось освобождение всей Палестины. Абу Муса со своей группой выступил и против «плана Рейгана», и против фесской инициативы, и против сотрудничества ООП с консервативными арабскими режимами. Произошли столкновения между отдельными отрядами палестинцев в ливанской долине Бекаа, а затем в ливанском Триполи. В результате Арафат с 4 тысячами палестинских бойцов ушел из Ливана в Тунис.

Незадолго до этого я находился в Бейруте, где намечался ряд моих встреч с сирийскими руководителями, включая президента Хафеза Асада. Естественно, что одной из главных тем этих встреч должен был стать призыв к сирийцам отойти от враждебной позиции в отношении ФАТХа и его лидера. 2 июня 1983 года в сопровождении нашего посла в Дамаске В.И. Юхина прибыл в резиденцию президента Сирии. Из беседы с Хафезом Асадом стали ясны некоторые моменты, характеризующие позицию Сирии. Обратила на себя внимание такая постановка вопроса. «Всеобщее ближневосточное урегулирование, — сказал Асад, — возможно только при наличии равенства между силами участников переговоров. Сейчас, — пояснил он, — после выхода Египта из конфронтации, такое урегулирование возможно лишь при равенстве сил Сирии и Израиля». Говоря о позитивном отношении к идее созыва мирной конференции по Ближнему Востоку под председательством СССР и США, Асад, однако, сказал, что считает ее созыв реальным делом лишь тогда, когда на Ближнем Востоке сложится четко выраженное равенство сил.

Конечно, и я, и Юхин понимали (мы позже обменялись мнениями о беседе), что, подчеркивая значение «выравнивания сил» для урегулирования конфликта, Асад, с учетом нашей несомненной заинтересованности в таком урегулировании, подталкивает СССР к увеличению поставок различных видов вооружений Сирии. Вместе с тем такое недвусмысленное заявление против урегулирования в тогдашних условиях помогало понять подоплеку усиливающейся враждебности сирийцев к тем палестинским силам, которые нащупывают возможности договориться с Израилем на компромиссной основе.

Хотя беседа была длительной, но Асад не углубился в поднятые мной вопросы о необходимости разрядить его отношения с Арафатом. Согласен он с ним или нет, Арафат — признанный палестинский лидер, ставка на его оппонентов несостоятельна, а раскол палестинского движения резко ослабляет арабскую сторону и не способствует урегулированию конфликта с Израилем, даже исходя из его собственной логики.

Я говорил все это, уже проведя ряд встреч в Дамаске. В телеграмме, направленной в Москву 1 июня, написал, что доводимая до сведения палестинцев информация о сирийской позиции невмешательства в их дела и даже согласии на сохранение Арафата в качестве лидера ПДС не отражает действительности. Министр иностранных дел САР А. Хаддам сказал в беседе со мной, что «Арафат чрезвычайно ослаб и группа Абу Салеха уже сильнее его сторонников». Заведующий восточноевропейским отделом МИДа Кафри (бывший посол Сирии в Москве) в доверительной беседе пошел еще дальше, заявив, что «сирийцы будут только рады, если представится возможность устранить Арафата». Между тем, подчеркнул я в телеграмме, тенденция на устранение Арафата не поддерживается большинством палестинцев, и позиции Арафата будут усиливаться, так как преобладающее большинство палестинских организаций выступает против вмешательства арабских государств в их дела. В этой связи я предложил в качестве срочной меры в передаче Московского радио и в советской печати дать обращающий на себя внимание материал против раскола в палестинском движении и с выражением поддержки Арафата как признанного лидера ООП.

В это время, в начале июня 1983 года, посол СССР в Сирии Юхин получил из Москвы указание в срочном порядке передать Арафату устное послание Ю.В. Андропова, уже ставшего Генеральным секретарем ЦК КПСС. Послание было очень важным: главная мысль в нем заключалась в необходимости отступить от жесткой линии в отношении сирийского руководства и найти компромисс, а также преодолеть разногласие и в палестинских рядах. Одновременно говорилось о наших усилиях повлиять на сирийскую сторону в этом же направлении. Имел большое значение сам факт направления послания советского высшего руководителя Арафату. Этим как бы подчеркивалось, что СССР, будучи в тесных партнерских отношениях с Сирией, не следует курсом, который в то время можно было назвать антиарафатовским.

Но как передать это послание — ведь Арафат был вне Дамаска. Однако 3 июня стало известно, что на очень короткое время по пути в Румынию он находится в Дамаске в представительстве ФАТХа. Посол Юхин без риска испортить свои отношения с официальным Дамаском не мог посетить Арафата, явочным порядком прибывшего на несколько часов в столицу Сирии. Выполнить указание из Центра Юхин мог только в советском посольстве, но Арафат по своим соображениям — и по политическим, и связанным с безопасностью — предпочел в наше посольство не ехать. Принимая во внимание мои дружеские связи с Арафатом, меня попросили поехать к нему в бюро ФАТХа и уговорить прибыть в советское посольство. Вместе с Р.В. Ющуком, который в то время находился в Дамаске, мы убедили Арафата в целесообразности проведения встречи с Юхиным для получения послания Андропова на территории советской дипломатической миссии.

Ехали мы в посольство с Арафатом в бронированном автомобиле в сопровождении джипа с автоматчиками — до такой степени в то время накалились отношения Сирии с палестинским лидером. Арафат утверждал, что имеет доказательства причастности Дамаска к организации недавнего на него покушения.

На встрече в советском посольстве Арафат просил передать благодарность Андропову за столь необходимую ему поддержку. Он заявил, что не сомневался в позиции СССР, и заверил, что не допустит эскалации ухудшения отношений палестинцев с сирийским руководством. Вместе с тем он подчеркнул, что находится «меж двух огней»: либо конфронтация с сирийскими войсками в районе Бекаа, защищающими бунтовщиков, либо мятеж будет продолжаться. Спросили у Арафата, намерен ли он в сложившейся обстановке предпринять практические шаги по налаживанию отношений с сирийским руководством. Арафат ответил, что нынешний кризис спровоцирован сирийцами и они должны сделать шаг навстречу палестинцам, а именно прекратить вмешательство в их дела. Одновременно лидер ООП подчеркнул, что сохраняет выдержку. Об этом свидетельствует то, что он не пошел на вооруженное подавление мятежа, грозившее столкновением с сирийцами, и продолжает надеяться лично на президента Сирии Асада, который может сделать первый шаг навстречу ФАТХу и ему.

Времени было мало, Арафат спешил на аэродром и настоятельно попросил меня и Ющука приехать к нему в ливанский Триполи после его возвращения из зарубежной поездки. «Ситуация требует обстоятельной беседы», — сказал Арафат.

Арафат возвратился из поездки в Румынию, Алжир, Ирак, НДРЙ и Кувейт, надеясь заручиться поддержкой лидеров этих стран для оказания сдерживающего влияния на Сирию, и тут же через своего представителя в Дамаске передал о своем желании «встретиться в скорейшем порядке с Примаковым и Ющуком» на одной из своих баз на севере Ливана. Мы выехали 14 июня через город Хомс под охраной вооруженных палестинцев. Беспрепятственно пересекли контрольно-пропускные пункты на сирийско-ливанской границе, а затем с базы ФАТХа, недалеко от Триполи, в сопровождении присланных Арафатом людей, проследовав через ряд палестинских кордонов, прибыли на его временный командный пункт в горах. Здесь же в оливковой роще состоялась встреча с Арафатом, которая длилась более трех часов.

Через нас Арафат передал свое ответное устное послание Андропову. Он «сердечно благодарит советское руководство за своевременную реакцию на попытки внести раскол в палестинские ряды». По словам Арафата, «…послание Андропова, переданное 3 июня, и другие шаги Советского Союза позволили почувствовать руководству ООП, что произошел спад сирийской активности, направленной против него». Палестинский лидер просил передать Андропову, что «сделает все от него зависящее для нормализации обстановки в рядах палестинцев и налаживания отношений с Дамаском, который теперь не может не учитывать мнение Советского Союза».

Тот факт, что «сирийцы постепенно начинают отходить от своей линии на раскол в палестинском движении», Арафат прокомментировал таким примером: брат президента Асада Рифаат сказал ему, что сирийское руководство с самого начала получило неверную информацию, будто мятежники располагают всеобщей поддержкой и смогут увлечь за собой большинство ФАТХа. Убедившись в несоответствии этих сведений с действительностью, Асад образовал комиссию для посредничества между враждующими палестинскими группами, не включив в нее ни Хаддама, ни руководителя военной контрразведки Али Дубу, известных своими выступлениями против сближения Сирии с Арафатом.

Обрисовывая свою позицию в отношении урегулирования, Арафат конкретизировал ряд моментов: вынужденный уход вооруженных сил палестинцев из Бейрута нисколько не означает, что ООП опирается в своем политическом маневрировании на «план Рейгана»; «иорданский вариант» означает для ООП главное — создание палестинского государства, и только потом возникнет возможность создания конфедерации Западного и Восточного берегов Иордана. В разговоре с королем Хусейном, по словам Арафата, он не выходил за рамки этого варианта. Арафат сказал также, что он был и остается противником Кэмп-Дэвидских соглашений, но намерен активизировать политические действия, чтобы «не дать времени работать против интересов палестинского народа». При этом Арафат говорил о продолжающемся заселении израильтянами Западного берега и сектора Газа, что может сделать «антипалестинскую ситуацию» необратимой.

Мы тепло попрощались с Арафатом и в сопровождении до самого советского посольства в Дамаске двух автомашин с вооруженными палестинцами благополучно вернулись из Северного Ливана незадолго до полуночи 14 июня.

Но эта поездка имела продолжение. Я попросился к Асаду, чтобы изложить ему свои впечатления от встречи с Арафатом, и 16 июня был принят сирийским президентом. Естественно, я рассказывал о беседе с Арафатом так, чтобы максимально сблизить его позиции с сирийцами. К этому времени Асад получил послание советского руководства в связи с положением в Ливане. Думаю, что это послание и мой рассказ растопили лед, и Асад говорил уже совсем не так, как во время встречи с ним двенадцать дней назад. Он сказал, что «в принципе согласен с советским руководством — Сирии следует выступить с конструктивными идеями как по Ливану, так и по ближневосточному урегулированию в целом, при согласовании позиции с СССР». Касаясь отношений с ООП, Асад сказал: «Сирия заинтересована в сохранении его единства и одновременно в том, чтобы прогрессивные элементы, и в первую очередь в ФАТХе, могли играть существенную роль в выработке политического курса палестинского руководства. Сирия продолжает контакты со всеми заинтересованными сторонами в палестинском движении, включая сторонников Арафата». Асад обещал взвесить все за и против, что касается его возможной встречи с Арафатом.

Конечно, описанные встречи не могли нормализовать отношения между ФАТХом и Дамаском, но они, по-видимому, сбили накал страстей, а ведь момент был такой, когда могло начаться широкое сирийско-палестинское вооруженное столкновение. К счастью, это не произошло.

 

«Мир палестинцам и израильтянам в равной степени»

 

Заслуга Арафата и его коллег заключается прежде всего в том, что он преодолел сопротивление тех сил в ООП и вне ее, которые занимали крайне негативные позиции в отношении резолюций 242 и 338 Совета Безопасности ООН. В 1988 году на XIX сессии Национального совета Палестины эти резолюции были признаны. Его заслуга и в том, что он сумел связать признание резолюций 242 и 338 с согласием США и Израиля на создание палестинского государства на Западном берегу и в секторе Газа. Такая увязка была достигнута, пройдя и через интифаду — восстание на оккупированных территориях, вспыхнувшее 7 декабря 1987 года, — и через решение короля Хусейна об отказе от своего контроля над Западным берегом, — это фактически вело и в конце концов привело к признанию Организации освобождения Палестины в качестве представителя палестинского народа, с которым израильское руководство так или иначе стало вести дело. Одновременно возрастала международная поддержка ООП как стороны в переговорах по решению палестинской проблемы.

После некоторых колебаний и не без внутренней борьбы Арафат определил свою позицию на пресс-конференции в Женеве на следующий день после своего выступления 14 декабря 1988 года на Генеральной Ассамблее ООН. Сделанное им заявление, пожалуй, даже важнее его выступления на Генеральной Ассамблее, так как во время этой пресс-конференции Арафат, по сути, отвечал тем, кто пытался представить, будто он, находясь на трибуне Генассамблеи, ушел от многих вопросов. Приведу важнейшие части заявления Арафата. «Создание нашего государства, — сказал он, — дает палестинцам свободу — оно обеспечит мир и палестинцам, и израильтянам в равной степени… Вчера в своем выступлении я говорил о резолюции 181 Генеральной Ассамблеи как основе для палестинской независимости. Я также подчеркнул, что мы признаем резолюции 242 и 338 как основу для переговоров с Израилем в рамках международной конференции. Именно о признании этих трех резолюций заявил Национальный совет Палестины на сессии в Алжире.

В моем выступлении было ясно сказано, что под правами нашего народа мы понимаем его право на свободу и национальную независимость в соответствии с резолюцией 181 и право всех вовлеченных в ближневосточный конфликт сторон жить в мире и безопасности, включая государства Палестина, Израиль и другие соседние государства в соответствии с резолюциями 242 и 338.

Что касается терроризма, то вчера я объявил со всей очевидностью, и я повторяю, чтобы зафиксировать нашу позицию, что мы полностью и решительно отвергаем все виды терроризма, включая одиночный, групповой и государственный… Пусть все поймут, что ни Арафат, ни кто-либо другой не сможет остановить интифаду. Она прекратится только тогда, когда будут предприняты конкретные практические шаги для достижения наших национальных целей и создания палестинского государства.

В заключение, — сказал Арафат, — заявляю перед вами и прошу вас передать мои слова: мы хотим мира, мы обязуемся сохранить мир, мы хотим жить в собственном палестинском государстве, и пусть другие также живут».

Ряд западных, да и не только западных авторов, пишущих о последовавшем периоде, особенно о секретных палестино-израильских переговорах в Осло, в которых ведущую роль играл Махмуд Аббас, о трудной подготовке Декларации о принципах, подписанной в Вашингтоне 3 сентября 1993 года, а затем о не менее трудном переговорном процессе в рамках двустороннего «трека» Мадридской мирной конференции, сознательно принижают роль Арафата. Некоторые даже договорились до того, что прогресс в политических контактах происходил помимо его воли, что он стал «заложником событий». На основе своих бесед с Абу Амаром я полностью отвергаю такие заключения. Более того, без Арафата практически не принималось ни одно принципиальное решение палестинских представителей как в Осло, так и на официальных палестино-израильских переговорах в Вашингтоне. Вместе с тем Арафат лучше, чем другие, понимал необходимость доведения договоренностей с Израилем до такого уровня, который позволит принять их большинством палестинцев. Когда ему доложили о результатах одной из встреч в Осло, во время которой израильские представители, имея предварительные контакты со своим высшим руководством, согласились начать «переходный этап» с вывода войск из сектора Газа, он сказал: «Этого недостаточно. Нужно прибавить сюда Иерихон — Израилю легче будет пойти на это, так как в этом районе нет еврейских поселений». Арафат дал указание настаивать на принятии проекта «Газа — Иерихон». Описывая, как трудно было пробить израильское сопротивление в этом вопросе, Абу Мазен признает, что эта тема, ставшая особым пунктом Декларации о принципах, «явилась лакмусовой бумагой, с помощью которой проверялись и испытывались искренность израильтян и их планы на будущее». Эти слова актуально звучат и сегодня, когда в Израиле многие политики требуют воздержаться от вывода войск с Западного берега, ограничившись одной Газой.

Именно Арафат настоял, даже пригрозив в последний момент перед подписанием декларации, что палестинцы не прибудут в Белый дом, если в ее тексте будет просто ссылка на палестинскую делегацию, а не на ООП. Под угрозой срыва подписания израильская сторона и Соединенные Штаты согласились перепечатать последнюю страницу подготовленных экземпляров Декларации о принципах.

В этом был весь Арафат: научившись проявлять политическую гибкость, он твердо знал, каковы ее пределы, переход за которые может разрушить с таким трудом строящееся здание урегулирования с Израилем. Арафат прекрасно понимал расстановку сил в Палестинском движении сопротивления, тонко чувствовал настроения палестинских масс и умел мастерски использовать аргументы в пользу палестинского соглашения.

 

Объективность против «кривых зеркал»

 

У Арафата, как у любого другого политического лидера, естественно, были ошибки, промахи. Их попросту не могло не быть, особенно в такой турбулентной обстановке, как на Ближнем Востоке.

Его серьезно критиковали, например, за позицию в поддержку Саддама Хусейна, когда тот оккупировал Кувейт. Вспоминаю встречу с Арафатом в 1991 году, во время кризиса, вызванного иракским захватом Кувейта. По поручению президента М.С. Горбачева, будучи членом Совета безопасности РФ, я вылетел в Багдад с целью прозондировать возможность вывода войск Саддама Хусейна из соседней страны без войны. По пути в Багдад решил, совершив промежуточную посадку в Аммане, посоветоваться с Арафатом, который незамедлительно откликнулся на мою просьбу и прибыл в иорданскую столицу со всем своим окружением. «Если начнется война против Ирака, то возмутится весь арабский мир, превратившись во второй Вьетнам», — начал он, обводя взглядом своих коллег, присутствовавших при встрече. Я напомнил наш разговор в Дамаске в 1970 году и то, как разворот событий не подтвердил его прогнозы. Арафат просидел молча с минуту, а затем дал команду готовить его самолет к вылету в Багдад. «Я постараюсь создать благоприятную почву для успеха твоей миссии», — сказал он. Нужно сказать, что с самого начала этой встречи я почувствовал поддержку со стороны Абу Айяда и Абу Мазена: они, мягко говоря, скептически относились к шагам, предпринятым Саддамом Хусейном.

Уверен, что, несмотря на публичные заявления, Арафат на деле стремился подтолкнуть С. Хусейна к решению о выводе его войск из Кувейта. Может быть, не все это знают, но это было именно так. Кстати, уже во время моей второй поездки в Багдад, последовавшей через пару недель после первой, окружение Саддама сетовало на то, что палестинцы «как следует» не поддержали Ирак.

В чем ценность Арафата как исторической фигуры? Прежде всего в том, что он ею стал. А он бы не мог стать ею, если бы одномоментно, в открытую пошел против течения, игнорируя настроения широких палестинских слоев, да и своих сотоварищей по ФАТХу — движению, которое стало сердцевиной Организации освобождения Палестины. Но он эволюционировал в своих взглядах, подходах, и это имело большое значение для эволюции и самого палестинского сопротивления.

Вопрос для тех, кто упорствует в оценке Арафата как экстремиста: кто-нибудь слышал от него призыв к джихаду или вообще видел в его действиях попытки окрасить борьбу палестинцев за их права в религиозные цвета? Можно считать, что ФАТХ в целом сохранился в виде военно-политического движения нерелигиозного характера во многом в результате влияния его основателя и бессменного руководителя в течение десятилетий — Ясира Арафата. Это же можно сказать и об Организации освобождения Палестины.

Будучи министром иностранных дел России, я посетил Газу в 1996 году, где в то время уже существовала палестинская администрация во главе с Арафатом. Никогда не забуду встречи с ним в тот период. Он выглядел человеком, уже вписавшимся в новую эру, открытую мирным соглашением с Израилем.

У меня не было ни тени сомнения в том, что Арафат относится к документу, рожденному им и Ицхаком Рабином, не как к тактическому шагу. Он с гордостью говорил, что позади остался период политического изгнания в Тунисе, что открываются реальные перспективы палестинского государства. Вместе с тем он никогда не заблуждался по поводу трудностей открывающегося перед ним пути. Арафат эмоционально говорил о том, что с огромным трудом удается осуществлять даже уже достигнутые с Израилем договоренности — об аэродроме в Газе, о дороге, соединяющей сектор Газа с Западным берегом.

Из разговора с Арафатом я вынес также впечатление о его готовности к компромиссам. Не просто готовности, но и уверенности в их необходимости. Да, он подчас ошибался, считая, что вот-вот сложится более благоприятная обстановка и следует дотянуть до нее, чтобы подписать более выгодные для палестинцев соглашения. Но кто застрахован от ошибок на сей счет?

Много спекуляций по поводу действительно ошибочной, как мне представляется, негативной позиции Арафата по поводу «плана Клинтона», в котором впервые предлагалось разделить на две части Иерусалим, отдать под палестинское государство около 95 процентов оккупированных территорий. Но что стояло за этим негативизмом? Арафат убеждал меня, что арабский мир не примет широкого соглашения, в котором не будут определены права всех палестинцев на возвращение на свою родину. Но так и не убедил. По мнению многих политиков, бесспорное право на возвращение палестинских беженцев — любой желающий должен иметь возможность осуществить это право — может быть отделено от практики, когда одни беженцы предпочтут возвратиться, а другие получить компенсацию, позволяющую им обустроиться в арабских странах. Уверен, что Арафат понимал это, но над ним довлела позиция, высказанная участниками сессии Лиги арабских государств. А может быть, он надеялся, что на предстоящей после объявления «плана Клинтона» встрече в Табе удастся договориться по всему комплексу проблем урегулирования с самими израильтянами. В Табе действительно договорились по максимуму. Но оформить договоренность соглашением не удалось. В Израиле предстояли выборы, и к власти в их результате пришел премьер-министр Ариэль Шарон.

Несговорчивость Арафата в период нахождения у власти в Израиле правительства Барака может стать предметом критики. Но не следует забывать, что и с израильской стороны не было проявлено достаточно конструктивизма, готовности к справедливым компромиссам с палестинцами. И не Арафат сорвал переговоры. Не он спровоцировал палестино-израильские столкновения, которые стали результатом демонстративного посещения Шароном Храмовой горы, где расположена одна из главных мусульманских святынь — мечеть Аль-Акса. Не Арафат несет ответственность за то, что началась эскалация насилия.

Известно, что с палестинской стороны осуществляются, в том числе и террористические, акты против израильского мирного населения. По схеме, предложенной израильским руководством, за этим стоял Арафат. Категорически не согласен с этим. И дело не только в публичных заявлениях палестинского лидера, однозначно осуждавшего действия против гражданского населения. Дело также в том, что, будучи прагматиком, реалистом, он понимал — методами террора нельзя не только добиться победы, но это компрометирует палестинское сопротивление, ослабляет солидарность с палестинцами тех, кто стремится к справедливому урегулированию ближневосточного конфликта.

Некоторые утверждают, что Арафат умышленно не пресекал террористические меры, считая, что они, дескать, подтолкнут израильское руководство к компромиссу. И это исключаю. В условиях, когда «ответные меры» Израиля приводят к гибели сотен мирных жителей на палестинской стороне, трудно, очень трудно разорвать этот порочный круг. Не мог не видеть Арафат и того, что в результате взрывов смертников происходит поправение в израильском обществе, активизируются радикальные элементы. В конце концов, будучи в вынужденном заключении в Рамалле, он не имел возможности единоначально, как прежде, задавать тон в Палестинском движении сопротивления.

Арафат, несомненно, яркий лидер. Он олицетворял борьбу палестинского народа за его права. Он стал знаменем борцов за палестинское государство.

Распространилась версия, что Арафата отравили. Если это так и если сделали это те, кто считал, что он — помеха урегулированию палестинцев с Израилем, то это не только злостное преступление, но и грубый просчет. Арафат хотел урегулирования и делал все, чтобы оно привело к дееспособному палестинскому государству. Арафат понимал, что это единственный путь к полной блокировке террористических атак. Наконец, Арафат своим бесспорным авторитетом мог лучше, чем кто-либо другой, противодействовать тем палестинским группам, которые пытаются сорвать мирный процесс на Ближнем Востоке.

Посетив Рамаллу, я склонил голову над надгробием Ясира Арафата.

Смерть Арафата уже изменила и будет менять политическую ситуацию в палестинской администрации, безусловно, скажется на перспективах и характере урегулирования с Израилем. Избрание Махмуда Аббаса главой палестинской администрации, с моей точки зрения, было оптимальным решением. Однако, не обладая авторитетом Арафата, он уже в момент написания этой книги начал переживать нелегкое время своего лидерства. Резко укрепились позиции не признающей Израиль организации ХАМАС, которая победила на выборах в палестинский парламент в январе 2006 года. Усиливаются центробежные тенденции и в самом ФАТХе.

Я думаю, что еще не раз вспомнят с горечью, что уже нет Арафата, и не только палестинцы.

 

 

Глава 15

СССР и Израиль

 

Нелегко и непрямолинейно складывались эти отношения. Влияние на их развитие оказали и международная обстановка, прежде всего глобальное противостояние двух мировых систем, и арабо-израильский конфликт, и положение внутри каждой из двух стран, и господствовавшая в них государственная идеология.

Во второй половине XX века отношение СССР к Израилю все больше становилось производным от сложной динамики ближневосточного конфликта. Этот конфликт все плотнее вписывался в конфронтацию двух сверхдержав. США поддерживали израильскую сторону, СССР — арабскую. Однако отсутствовал зеркальный подход к противникам своих «клиентов». Подчеркнуть это надо, так как разница в подходах Советского Союза и Соединенных Штатов создает одну из характерных черт советской позиции, которую неточно называть антиизраильской даже в моменты напряженности между двумя странами.

Если США, поддерживая Израиль, порой действовали одновременно с целью убрать с политического поля те арабские режимы, которые, борясь за свои права, не соглашались с установлением американского контроля за их действиями — это относится и к палестинскому движению, — то Советский Союз, поддерживая арабскую сторону в конфликте с Израилем, никогда и ни при каких обстоятельствах не ассоциировал себя с экстремистскими силами, призывавшими ликвидировать это государство. Более того, в своих контактах с арабскими, в том числе палестинскими, руководителями советские представители прямо выступали против экстремистских тенденций.

При таком различии в подходах позиции СССР и США имели общую черту: обе сверхдержавы опасались перехода арабо-израильского конфликта на глобальный уровень и не раз сдерживали своих «клиентов». Казалось, это должно было способствовать продвижению мирного процесса. Однако, к сожалению, мимо возможностей урегулирования проходили главным образом участники конфликта — сначала в большей степени арабы, потом Израиль.

 

Сначала идеология, но затем политика

 

На политику СССР больше, чем на американскую, влиял, особенно в 50—60-х годах, идеологический подход. Это проявлялось не только в отношении арабских постколониальных режимов, о чем уже говорилось, но и Израиля.

Как известно, СССР первым признал Государство Израиль. Советский Союз помогал Израилю вооружениями в войне 1948–1949 годов. За всем этим стояли расчеты И.В. Сталина на то, что на Ближнем Востоке возникнет связанное с СССР государство, которое может превратиться в «социалистический остров», разлагающий арабское феодально-помещичье окружение, и ограничит влияние Великобритании на Ближнем Востоке.

Сталин был информирован о том, что еврейская община в Палестине в течение десятилетий формировалась из малоимущих, трудящихся слоев евреев, эмигрировавших в основном из стран Европы. Значительный приток иммигрантов в Палестину происходил в период и после Второй мировой войны; многие из них прошли через ужасы фашистских концлагерей, часть воевала в рядах Советской армии, в партизанских отрядах Белоруссии, Украины, Югославии, Франции. В те годы в среде евреев в Палестине были широко распространены симпатии к СССР.

Создаваемые еврейские поселения в Палестине, прежде всего сельскохозяйственные общины (мошавы) и коммуны (кибуцы), заимствовали социалистические элементы владения собственностью и организации труда. В Палестине с начала 20-х годов прошлого столетия действовала относительно сильная и многочисленная Коммунистическая партия Палестины.

Все это импонировало Сталину. К тому же к моменту образования Израиля еще было далеко до кульминации столкновения интересов двух сверхдержав.

Однако вскоре идеи сионизма, которые лежали в основе создания и развития Государства Израиль, пришли в непримиримое противоречие с господствовавшей в СССР марксистско-ленинской идеологией. И дело было не только в идеологическом столкновении националистических и интернациональных по своей природе идей. Существовали противоречия, о чем уже говорилось, и между арабским национализмом, и социалистической идеологией, принятой в СССР. Но с сионизмом все обстояло гораздо круче. Главная цель сионизма заключалась в организации иммиграции евреев в Израиль из «стран расселения», и при этом особое внимание уделялось иммиграции евреев из Советского Союза, то есть из социалистического общества, которое считалось «самым прогрессивным и справедливым». В таких условиях массовая эмиграция евреев расценивалась как подрыв идейных устоев и мощи СССР.

Сталин мог бы согласиться на небольшой ручеек такой эмиграции, способный, по его мнению, усилить социалистические начала в Израиле. Но израильское руководство начало добиваться массового выезда евреев из Советского Союза. С этой целью осуществлялись пропагандистско-политические акции, в том числе на территории СССР. Наверх, Сталину, докладывалось, например, об активнейшей работе с советскими гражданами еврейской национальности Голды Меир — посла Израиля в Москве. В сферу ее влияния попали некоторые высокопоставленные лица и члены их семей. Раздражение вызывали неоднократные израильские обращения в МИД СССР с требованием разрешить проводить на советской территории «культурно-просветительскую деятельность» с советскими гражданами еврейской национальности. Все это умело использовалось в СССР рядом преступных карьеристов в их стремлении выслужиться, а подчас и убрать со своего пути соперников, которые, дескать, потакают сионистским заговорам. Так родилось «дело врачей», которые якобы стремились отравить Сталина, началась кампания борьбы с «космополитами», был ограничен прием евреев на работу в советский госаппарат, вузы, готовившие кадры для государственных учреждений.

В феврале 1953 года на территории советского посольства в Тель-Авиве была взорвана бомба. Три сотрудника посольства были ранены. Израильское правительство поспешило извиниться и обещало найти преступников, но Москва заявила о разрыве дипломатических отношений.

Через четыре месяца после смерти Сталина дипломатические отношения были восстановлены. Этому предшествовали действия нового советского руководства против организаторов и исполнителей акций с явно антисемитским акцентом.

 

«Карта» реабилитации врачей сыграна Берией

 

После смерти Сталина во главе разоблачительного процесса не только по «делу врачей», но и по целому ряду других противозаконных действий встал вновь назначенный министром внутренних дел Л.П. Берия. В то время вместе с Г.М. Маленковым и Н.С. Хрущевым он уже входил в тройку основных руководителей страны, но стремился обеспечить себе единоличное лидерство. Будучи ответственным за многие преступления (собственно, как и другие), особенно во время своего пребывания в Грузии, Берия отличался от остальных тем, что выбрал в своих целях путь развенчивания Сталина. На этот путь вступил Хрущев, но позже, а тогда он и другие советские руководители и не помышляли о десталинизации. Для своего возвышения Берия решительно провел пересмотр тех дел, в которых он лично не принимал участия и «махровая тень» которых могла лечь на его соперников. Представляется, что выдержки из совершенно секретных для того времени архивных материалов во многом показательны с точки зрения внутренних причин, влияющих на отношение СССР к Израилю в последние годы жизни Сталина.

 

«Записка Л.П. Берии в Президиум ЦК КПСС о реабилитации лиц, привлеченных по так называемому делу о врачах-вредителях

№ 17/Б 1 апреля 1953 г.

Совершенно секретно

т. Маленкову Г.М.

В 1952 году в Министерстве государственной безопасности СССР возникло дело о так называемой шпионско-террористической группе врачей, якобы ставившей своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям Советского государства. Делу этому, как известно, было придано сенсационное значение, и еще до окончания следствия было опубликовано специальное сообщение ТАСС, сопровождаемое редакционными статьями „Правды“, „Известий“ и других центральных газет.

Ввиду особой важности этого дела Министерство внутренних дел СССР решило провести тщательную проверку всех следственных материалов. В результате проверки выяснилось, что все это дело от начала и до конца является провокационным вымыслом бывшего заместителя Министра государственной безопасности СССР Рюмина. В своих преступных карьеристских целях Рюмин, будучи еще старшим следователем МГБ, в июне 1951 года под видом незаписанных показаний уже умершего к тому времени в тюрьме арестованного профессора Этингера сфабриковал версию о существовании шпионско-террористической группы врачей…

Не брезгуя никакими средствами, грубо попирая советские законы и элементарные права советских граждан, руководство МГБ стремилось во что бы то ни стало представить шпионами и убийцами ни в чем не повинных людей — крупнейших деятелей советской медицины. Только в результате применения подобных недопустимых мер удалось следствию принудить арестованных подписать продиктованные следователями измышления о якобы применяемых ими преступных методах лечения видных советских государственных деятелей и о несуществующих шпионских связях с заграницей.

Так было сфабриковано позорное „дело о врачах-вредителях“, столь нашумевшее в нашей стране и за ее пределами и принесшее большой политический вред престижу Советского Союза.

Зачинщик этого дела Рюмин и ряд других работников МГБ, принимавших активное участие в применении незаконных методов следствия и фальсификации следственных материалов, арестованы».

 

«Записка Л.П. Берии в Президиум ЦК КПСС о привлечении к уголовной ответственности лиц, виновных в убийстве С.М. Михоэлса и В.И. Голубова

№ 20/Б 2 апреля 1953 г.

Совершенно секретно

т. Маленкову Г.М.

В ходе проверки материалов следствия по так называемому „делу о врачах-вредителях“, арестованных быв. Министерством государственной безопасности СССР, было установлено, что ряду видных деятелей советской медицины, по национальности евреям, в качестве одного из главных обвинений инкриминировалась связь с известным общественным деятелем — народным артистом СССР Михоэлсом. В этих материалах Михоэлс изображался как руководитель антисоветского еврейского националистического центра, якобы проводившего подрывную работу против Советского Союза по указаниям из США.

Версия о террористической и шпионской работе арестованных врачей Вовси М.С., Когана Б.Б. и Гринштейна А.М. „основывалась“ на том, что они были знакомы, а Вовси состоял в родственной связи с Михоэлсом.

Следует отметить, что факт знакомства с Михоэлсом был также использован фальсификаторами из быв. МГБ СССР для провокационного измышления обвинения в антисоветской националистической деятельности П.С. Жемчужиной, которая на основании этих ложных данных была арестована и осуждена Особым Совещанием МГБ СССР к ссылке.

В результате проверки установлено, что Михоэлс на протяжении ряда лет находился под постоянным агентурным наблюдением органов государственной безопасности и, наряду с положительной и правильной критикой отдельных недостатков в различных отраслях государственного строительства СССР, иногда высказывал некоторое недовольство по отдельным вопросам, связанным главным образом с положением евреев в Советском Союзе.

Следует подчеркнуть, что органы государственной безопасности не располагали какими-либо данными о практической антисоветской и тем более шпионской, террористической или какой-либо иной подрывной работе Михоэлса против Советского Союза.

Необходимо также отметить, что в 1943 году Михоэлс, будучи председателем еврейского антифашистского комитета СССР, выезжал, как известно, в США, Канаду, Мексику и Англию и его выступления там носили патриотический характер.

В процессе проверки материалов на Михоэлса выяснилось, что в феврале 1948 года в гор. Минске бывшим заместителем Министра госбезопасности СССР Огольцовым, совместно с бывшим Министром госбезопасности Белорусской ССР Цанава, по поручению бывшего Министра государственной безопасности Абакумова, была проведена незаконная операция по физической ликвидации Михоэлса… Об обстоятельствах проведения этой преступной операции Абакумов показал: „Насколько я помню, в 1948 году глава Советского правительства И.В. Сталин дал мне срочное задание — быстро организовать работниками МГБ СССР ликвидацию Михоэлса, поручив это специальным лицам…“

Все участники убийств были арестованы, привлечены к уголовной ответственности и расстреляны».

 

Истинная причина второго разрыва дипломатических отношений

 

Во время Шестидневной войны Израиль, о чем уже писалось, проигнорировал предупреждение СССР, требовавшего немедленного прекращения огня. Дипломатические отношения были разорваны сразу же вслед за захватом Израилем Голанских высот.

Некоторые считают вторичный разрыв Советским Союзом дипотношений с Израилем мерой чрезмерной, тем более что их восстановление затянулось на долгие годы, во время которых Советский Союз, не в пример Соединенным Штатам, как бы «одной ногой» стоял на Ближнем Востоке, что ослабляло его возможности влиять на ход политического урегулирования арабо-израильского конфликта. Даже признавая логичность такой постановки вопроса, очевидно, нельзя отрывать разрыв дипломатических отношений с Израилем от той реальности, в которой принималось это решение.

Победа Израиля над арабскими странами, вооруженными советским оружием, да еще в условиях нахождения в Египте и Сирии советских военных советников, требовала решительной реакции со стороны СССР. Необходимость такой реакции подогревалась, с одной стороны, американской позицией недвусмысленной поддержки Израиля и, с другой, ростом недовольства в арабском мире «пассивностью» СССР. Применение вооруженных сил Советским Союзом было исключено, так как это могло привести к войне с Соединенными Штатами, — и СССР, и США опасались такого развития событий, стремились его не допустить. Дипломатическая активность СССР с целью заставить Израиль прекратить огонь, а затем уйти с оккупированных территорий при противодействии в Совете Безопасности ООН США и их союзников давала далеко не полный эффект и адекватно не укрепляла советских позиций на Ближнем Востоке. Советская пропагандистская машина была запущена, чтобы убедить, что в арабских странах СССР рассматривали как своего «спасителя», но это соответствовало действительности лишь в небольшой мере. Я слышал в Каире, как многие, узнав о сокрушительном уничтожении всех ВВС Египта, утверждали, будто это сделали американские летчики, и кричали: «Где же русские пилоты?»

Именно в такой обстановке и было принято решение разорвать дипломатические отношения с Израилем — считалось, что в сложившихся условиях этот ход оптимальный. А тот факт, что отношения не восстанавливались в течение столь длительного периода, как мне представляется, уже шел во вред роли СССР в арабо-израильском урегулировании.

После разрыва дипотношений, вначале, еще не проявились причины, стимулирующие к поискам контактов между двумя странами. Советская позиция в целом исходила из того, что Израиль недвусмысленно поддерживал «главного противника» СССР — так назывались во время холодной войны США. Вместе с тем имело немалое значение для Москвы то, что Израиль оставался активно враждебной стороной в отношении тех государств, на которые СССР опирался в своей политике на Ближнем Востоке. Израиль продолжал оккупировать арабские территории и, по существу, не признавал резолюции Совета Безопасности ООН, требовавшие прекратить эту оккупацию.

Это ставило СССР в тяжелое положение. Оно усугублялось в результате того, что США, взяв линию на самостоятельные инициативы в области политического урегулирования арабо-израильского конфликта, сокращали таким образом возможности СССР воздействовать на ход этого процесса. Характерен пример с «планом Роджерса». Известный американский журналист Джозеф Олсоп, обычно получавший информацию из Госдепартамента, написал в газете «Вашингтон пост», что предложения США по ближневосточному конфликту якобы были предварительно согласованы с Советским Союзом. Этого не было.

«План Роджерса» практически отверг и Израиль. Но как утверждает один из лучших специалистов по Израилю И.Д. Звягельская, в ответ на крайне отрицательные отзывы Голды Меир о предложениях госсекретаря Никсон нашел способ передать израильским лидерам, что США не собираются им ничего навязывать. За этим 19 августа 1970 года последовало выдвижение второго «плана Роджерса», который уже предлагал не всеобщее, а «промежуточное» урегулирование. Этот план был принят Египтом, Иорданией и Израилем. Через два месяца Израиль признал и резолюцию 242 Совета Безопасности.

Это могло открыть определенные возможности для того, чтобы придать динамику процессу урегулирования. Однако параллельно с таким положительным сдвигом возникла серьезная угроза вовлечения СССР в военную конфронтацию в зоне Суэцкого канала. Об этом уже писалось, но повторю: в 1969 году израильская авиация стала совершать глубинные рейды на египетскую территорию; в январе 1970 года Насер прибыл в Москву. Советское руководство приняло решение поставить в Египет системы ПВО, оснащенные ракетными комплексами «земля-воздух»; для быстрого задействования этих комплексов был направлен в Египет советский персонал, а для их прикрытия — истребители с советскими летчиками.

Именно в таких сложных и противоречивых условиях со многих сторон стали поступать сигналы о желательности конфиденциальных советско-израильских контактов. Такие сигналы поступили от израильского руководства. Их заинтересованно передавали и те, кто тяготился монополией США на процесс урегулирования, — Вашингтон нередко мотивировал это тем, что СССР, не имея контактов с Израилем, не может быть полноценным посредником в деле ликвидации конфликта. Сигнал поступил и от Садата.

 

«Особая папка» ЦК о конфиденциальных контактах с израильским руководством

 

Референт Л.И. Брежнева Е. Самотейкин не скрывал передо мной своего недовольства, что, как я уже писал, Н.В. Подгорный настоял на отзыве моего материала, помещенного в тассовскую «нулевку», где я утверждал о неблагоприятных для СССР переменах в Египте и на Ближнем Востоке в целом. Самотейкин попросил меня все-таки написать лично для Брежнева о моем видении обстановки. Так родилась моя записка, датированная 28 июля 1971 года, «Некоторые вопросы, связанные с ближневосточным кризисом .

«Как представляется, предложения т. Примакова, хотя они и сформулированы довольно общо, заслуживают внимания», — написал Е. Самотейкин, препровождая мою записку Л.И. Брежневу. Вот выдержки из нее:

«Прошло четыре года с начала нынешнего ближневосточного кризиса. Ощутимы некоторые негативные моменты, которые представляются следующими:

1. Соотношение израильско-арабских сил не претерпело коренных изменений в пользу арабских стран. Нередко говорят, что время работает против Израиля. Это утверждение, очевидно, обоснованно, если рассматривать проблему в длительной перспективе, учитывая прежде всего крайнее несоответствие людских ресурсов, а также развитие процессов, ведущих в далеком будущем к технико-экономической нивелировке арабских стран с Израилем. Но если анализировать возможную краткосрочную или среднесрочную перспективу, скажем, на 15–20 лет, то навряд ли удастся за это время выравнять военные возможности сторон.

2. Вопреки многим прежним представлениям, центробежные силы, разделяющие арабский мир на нынешнем этапе, оказались значительнее центростремительных сил, ведущих к арабскому единству. Даже такой фактор, как необходимость совместной борьбы за ликвидацию общей для всех опасности, постоянно исходящей от Израиля, не объединил арабов.

3. События показали, что в течение четырехлетнего периода борьбы за ликвидацию последствий израильской агрессии в целом не произошло быстрого развития революционного процесса в арабском мире, а в ряде случаев имели место сдвиги обратного порядка — это грозит перерождением национально-освободительных революций.

4. Несмотря на заметные потери в авторитете и влиянии США на Ближнем Востоке в первое время после „шестидневной войны“, этот процесс в последующем приостановился, и можно считать, что США в ряде случаев удается восстановить свои позиции. В арабских странах наблюдается тенденция, причем расширяющаяся, рассматривать США в виде решающего фактора, который может сыграть свою роль в деле урегулирования ближневосточного конфликта.

Советский Союз, очевидно, настолько заангажирован на Ближнем Востоке, что он вправе рассчитывать, чтобы по всем важным вопросам „союзнические“ правительства вели себя недвусмысленно, искренне и последовательно и тем более не в ущерб нашим интересам.

Наряду с большей твердостью нашего курса в арабских странах, как представляется, следовало бы предпринять некоторые инициативные шаги в отношении Израиля и США. Вашингтон имеет определенные возможности для маневрирования еще и потому, что проводит активную политику в отношении двух сторон, вовлеченных в ближневосточный конфликт».

Написав все это, я не знал, что ровно за месяц была получена шифротелеграмма из Хельсинки, в которой говорилось: министр иностранных дел Финляндии Лескинен 28 мая в доверительном порядке проинформировал временного поверенного в делах СССР о беседе с Голдой Меир в перерыве между заседаниями сессии Совета Социнтерна. Меир обратилась к нему с просьбой организовать ее встречу с советскими представителями «в любое время, в любом месте и на любом уровне — для обмена мнениями о положении на Ближнем Востоке».

3 июня Политбюро ЦК КПСС приняло решение: «Поручить т. Андропову Ю.В. в соответствии с обменом мнениями на заседании Политбюро ЦК продумать этот вопрос».

А 23 июля секретарь ЦК КПСС К.У. Черненко направил следующую записку Л.И. Брежневу:

 

«Уважаемый Леонид Ильич

Эту краткую запись беседы с представителем Австралии Р. Хоуком прислал тов. Шелепин А.Н. и специально позвонил мне и просил направить только Вам.

С приветом — К. Черненко»

 

Содержание беседы приводится в неизмененном виде с сохранением орфографии.

«Сов. секретно

Только в два адреса:

Товарищу КИРИЛЕНКО А.П. (строго лично)

Товарищу ГРОМЫКО А.А. (строго лично, вручить немедленно)

Председатель профцентра Австралии т. Р. Фок после его поездки в Женеву, Рим и Тель-Авив настойчиво просил принять его в Советском Союзе и провести с ним переговоры.

Учитывая настоятельную просьбу Фока, я встретился с ним…

Совершенно неожиданно для меня он заговорил о конфликте на Ближнем Востоке. Фок сказал, что, будучи в Израиле, он встречался там с премьер-министром, зам. премьера-министра и министром иностранных дел Израиля, которые, зная о том, что он едет в Советский