Чекист из Фирмы

Журнал "Коммерсантъ Власть" №14 от 12.04.2004, стр. 64

       25 лет назад, в апреле 1979 года, за выдающийся успех в разведывательной работе — создание разведоргана нового типа — генерал-лейтенант госбезопасности и зампред правления Торгово-промышленной палаты СССР Евгений Питовранов был награжден орденом Ленина. А еще через пять лет достижения генерала благодаря западным спецслужбам превратились в самый крупнейший в ее истории провал советской разведки. Историю взлетов и падений генерала Питовранова исследовал обозреватель "Власти" Евгений Жирнов.
200414-68-05
Как и Семен Буденный (справа), Евгений Питовранов (слева) был человеком легендарным. Легендой маршала были полководческие таланты, а назвать легенду генерала еще не пришло время


Работу над реставрацией любой истории — будь то цепочка загадочных событий или биография человека — никогда нельзя завершить: как и ремонт квартиры, ее можно только прервать. Признаться, решение прекратить работу над жизнеописанием генерала Питовранова далось мне не без труда. Я слушал его рассказы два-три раза в неделю на протяжении почти двух лет, но отдельные противоречивые фрагменты не складывались в единую картину. Память Евгения Петровича со временем стала сдавать, а из документов о его деятельности, которые могли снять многие неясности, под волну рассекречивания архивов, прошедшую в начале 1990-х, попала лишь незначительная часть.
       В конце концов мы с представителем семьи генерала зафиксировали соглашение о том, что я могу использовать в своих публикациях то, что мне рассказывал Питовранов, но, цитируя его рассказы, буду упоминать его фамилию по возможности реже, заменяя ее, к примеру, наименованием должности, которую он занимал на момент описываемых событий. Больше семи лет никаких претензий со стороны семьи генерала не возникало. Признаков явного недовольства не было и со стороны российских спецслужб.
       Но недавно из Службы внешней разведки мне передали, что там внимательно следят за моими публикациями и что они обеспокоены тем, что я незаконно использую дневники Питовранова, а также тем, чтобы я не разгласил государственные тайны, которые, возможно, сообщил мне генерал.
       Такая забота о покойном генерале меня удивила. Ведь всего десяток лет назад СВР всячески открещивалась от Питовранова: мол, бериевец и прочее, и прочее. Помню, как-то он сказал мне, что его, бывшего начальника разведки, вот-вот пригласят на празднование очередной годовщины службы в штаб-квартиру СВР — в Лес, а потом позвонили и сказали, что приглашения не будет, и железный старик расплакался, как ребенок.

       Евгений Питовранов, студент Московского электромеханического института инженеров транспорта, бывший саратовский хулиган, будущий самый молодой генерал ГБ
    

Что же касается возможности разглашения гостайны, то представить себе, что человек, получивший генеральские погоны в ГБ при Сталине, писал сам на себя компромат в форме дневника, может только разведчик крайне ограниченной осведомленности. К тому же все секреты генерала давно и хорошо известны западным спецслужбам, но для российских граждан тайной был сам факт утечки этих госсекретов на Запад, а также нанесенный этим катастрофический ущерб.
       Однако самой сокровенной тайной были неприглядные обстоятельства провала. Сам генерал Питовранов говорил, что "не помнит решительно ничего из того, что тогда произошло". Не более словоохотливы были и другие высокопоставленные ветераны. Бывший начальник разведки генерал Шебаршин сначала рассказывал мне, что не припоминает такой истории, а потом зло сказал, что масштабы провала кое-кем сильно преувеличиваются. Подвела память и бывшего председателя КГБ Владимира Крючкова, в бытность которого начальником разведки и случилась утечка секретов в особо крупных размерах.
       Рискну предположить, что именно право на забвение этой истории и защищает от меня неловким образом чиновник из разведки. Он отреагировал и на публикацию о провалах силовых акций советских спецслужб (см. "Власть" #10 за этот год), вновь говорил о Питовранове и просил передать мне, что против меня возможны юридические санкции.
       Ничего не поделаешь, пришлось вновь садиться за историю жизни и провала генерала Питовранова, поднять архивы, найти абсолютно легальные способы для выяснения недостающих деталей, а также вспомнить занимательную историю нашего знакомства.
       
"Никогда ни в чем не признавайся"
       На рубеже 1990-х годов я занимался в "Комсомольской правде" ворохом самых различных вопросов — от межнациональных конфликтов и церкви до преступности вкупе с МВД и КГБ. В зоне моих интересов была и Генеральная прокуратура СССР, которую только начинали широко использовать в политических играх. Следователи по особо важным делам и их помощники еще пытались всерьез расследовать уголовные дела и даже привлекать к ответственности высокопоставленных лиц.
       И вот как-то в начале 1991 года из следственной части Генпрокуратуры позвонил мой приятель и тусклым голосом попросил срочно приехать: мол, есть информация. Выглядели и он, и его шеф, мягко говоря, не блестяще: бледные, с недовольными, скомканными лицами. Как оказалось, по громкому делу о незаконных валютных операциях они вышли на отставного генерала КГБ. По их данным, этот товарищ контролировал одну из известных в мире островных офшорных зон и оперировал суммами от $12 до $60 млрд.
       Генерал без проволочек явился на допрос и мило рассказал следователям о том, что его близким знакомым приходилось ликвидировать за рубежом лиц, по положению не идущих ни в какое сравнение с мелкими прокурорскими штафирками. Как рассказал мой приятель, говорил генерал настолько весомо, что задавать ему вопросы по делу как-то расхотелось, но обидно было до невозможности, и поэтому они решили поделиться информацией со мной, а также снабдили всеми координатами генерала.

200414-68-03
 

   В Узбекистане однообразные будни, проходившие в поисках националистического подполья, генералу Питовранову скрашивало общение с приятными людьми (на фото — вместе с руководителями республики принимает наркома Лазаря Кагановича)

 

Дело было рискованное, но стоящее. Правда, во время первого телефонного разговора генерал просто послал меня подальше, но, выбрав подходящий момент, я позвонил еще раз, и генерал согласился на разговор. Как оказалось потом, не для печати. Он рассказывал массу интересных вещей об известных западных фирмах, но в конце предупредил, что публиковать это не стоит. "Я от всего откажусь,— говорит.— Наш учитель — мой и Филиппа Бобкова — всегда говорил: 'Никогда ни в чем не признавайся! Даже если муж поймал тебя голым на своей жене за х...! От страха х... станет маленьким, ты выскользнешь и убежишь'. Он, кстати, ваш полный тезка — Евгений Петрович. А вам, если не послушаете меня, будет уже все равно. В асфальт закатаем". Прокурорские ребята были правы. Говорил он чертовски внушительно.
       Мой вопрос о фамилии Евгения Петровича он проигнорировал без малейших реверансов — тем интереснее было сделать интервью с гуру от КГБ, учившим таких видных чекистов. Интернет в те годы еще не дошел до России, и поиск, который теперь занимает секунды, потребовал долгого времени. Я уже начал забывать об этой истории, когда мне в руки попал ежегодник Большой советской энциклопедии за 1987 год. И там нашелся подходящий Евгений Петрович — Питовранов, председатель правления Торгово-промышленной палаты СССР (ТПП). Потом подвернулась книга Джона Барона "КГБ", где он упоминался в обоих качествах — как генерал-лейтенант КГБ и руководитель ТПП.
       Как ни странно, Евгений Питовранов согласился принять меня в тот же день. В кабинете сидел седовласый старик в очках, его темно-синий костюм явно знал куда лучшие времена, а на столе кроме газет и телефона лежала только старая записная книжка, перетянутая черной аптечной резинкой. Как оказалось, эта книжка и была главным рабочим инструментом Евгения Петровича. Время от времени в кабинет заходили сотрудники, клали перед генералом исписанные листки и просили позвонить известным людям и поговорить по делам, обозначенным в записках. Евгений Петрович раскрывал книжку, набирал номер и после фраз о здоровье лоббировал поставленную проблему.
       В итоге до сути моего визита мы добрались минут через сорок. Я начал объяснять, что мне бы хотелось поговорить с ним и написать о его работе. "О какой?" — поинтересовался Питовранов. Тогда мало кто признавался в своей работе в КГБ, а мне страшно не хотелось спугнуть старика. Я мямлил, подбирая слово, заменяющее КГБ. Контора? Плохо. Решит, что диссидент. Вдруг вспоминаю, что книга перебежчика из ЦРУ называлась, кажется, "По делам компании", но компания тоже плохо: вдруг обидится, что сравнил с американцами. Фирма! Это в самый раз! "Может быть, вы сможете поделиться воспоминаниями о своей фирме?" — спрашиваю.
       И тут старик выпрямился и расправил плечи, потом придвинул телефон и набрал номер. Собеседнику сказал только одно слово: "Зайдите!" И через минуту тот входил в кабинет. Евгений Петрович показал на меня рукой и, назвав вошедшего по имени-отчеству, сказал: "Дорогой мой, познакомьтесь с моим тезкой. Он специально прислан написать историю нашей фирмы". Я ничего не понял. Кто меня прислал? И почему слово "фирма" старик произнес как имя собственное, да еще с придыханием? Я и понятия не имел, что так называлась придуманная и созданная им разведывательная организация, использовавшая в своей работе непреодолимую страсть иностранных бизнесменов к получению прибыли, или личная разведка Андропова, как он потом ее иногда называл.
       Не дав мне прийти в себя от изумления, Евгений Петрович перешел к делу. "Дело это долгое,— говорит.— Давайте работать по полтора-два часа в день, скажем, два-три раза в неделю. Не возражаете?" И, не дожидаясь ответа, назначил следующую встречу на завтра.
       
"Ты посмотри на его компанию: одни жулики и бандиты"
       Вставал Евгений Петрович рано — часов в пять-шесть — и редко выдерживал до семи, чтобы позвонить мне: "Дорогой мой, я вас не разбудил?" Потом предлагал тему для сегодняшнего обсуждения и, как обычно, не дождавшись ответа, подытоживал: "Вот и решили!" Что он делал дальше, я понял лишь некоторое время спустя. Евгений Петрович садился и на листке набрасывал собственную версию того, что собирался в тот день рассказать — о детстве, приходе в НКВД или о чем-либо еще,— затем правил текст и выучивал его наизусть. Мне предоставлялось почетное право запротоколировать этот белый стих.
       Он очень чутко реагировал на реакцию собеседника. Договорив до конца, смотрел на меня и спрашивал: "Не пойдет?" Я объяснял, почему: на дворе 1994 год, уже изданы книги таких-то авторов, открыты архивы, и никто, например, не поверит, что он в НКВД только и делал, что помогал людям. "Хорошо,— соглашался Евгений Петрович,— давайте попробуем по-другому". И снова слово в слово произносил заученный текст.
       Временами он расслаблялся и позволял себе откровенность. И тогда сквозь маску джентльмена с Лубянки проявлялся саратовский босяк и хулиган:
       "В школе я прыгал из окон второго этажа, дрался и проказничал настолько часто, что учительница французского языка ко мне и моему другу применяла превентивные меры. Только войдет и сразу:
       — Глеб, Евгений, вон из класса!
       Возмущались мы искренне:
       — Марь Данилна, да за что? Мы ж еще ничего не сделали!
       — Не сделали? — она подозрительно оглядывала нас.— Так ведь обязательно сделаете. Вон!"

       Генерал Питовранов личным примером вдохновлял своих подчиненных на ночные походы к сейфам в иностранных посольствах в Москве
    

Будущая теща, как он рассказывал, так говорила о нем его невесте:
       — С кем ты связалась! Он же дерется, картежник, учиться не хочет! Никакого будущего у него нет. Ты посмотри на его компанию: там же сплошь одни жулики и бандиты. Отвяжись ты от него! Поступай в институт.
       "Должен признаться,— говорил Питовранов,— что про карты она если и преувеличивала, то не слишком сильно. Везло мне не всегда, но сыграть я любил. Про компанию тоже было отчасти верно. На нашей улице жили разные ребята, кого-то действительно повело в уголовный мир за блатной романтикой. Но все это было уже в прошлом".
       Однако как только речь заходила о работе в НКВД, откровенность стала большим дефицитом. Рассказывая о некоторых операциях ГБ в 1940-е и 1950-е годы, Питовранов вдруг объявлял: "И мои ребята сделали то, что должны были сделать!" А что сделали, как оказывалось, он не знал. Действительно не знал. Это был очень удобный трюк. В случае провала он был не в курсе деталей, и вся вина ложилась на исполнителей.
       Первые годы работы в ГБ генерал упорно вспоминать не хотел. Рассказывал, что после короткой стажировки в Москве занимался в Горьковском УНКВД реабилитацией невинно осужденных в 1937 году. Очень быстро вырос до замначальника управления, а потом, после выделения в 1941 году НКГБ из НКВД, стал начальником управления внутренних дел. Я хорошо помню, как он пытался рассказать хоть что-то об этом времени. Вспомнит, подумает и молчит. Снова прищурится, подумает и ни слова. "Так что же,— спрашиваю,— так ничего и не делали? А медаль за что тогда дали?" Наконец он подобрал безопасный вариант: "Мы строили аэродромы, а после начала войны оборонительные сооружения". Но медаль дали задолго до того, как в ГБ появилось управление аэродромного строительства. И Питовранов нехотя признал, что руководил операцией по очистке горьковских оборонных заводов от ненадежных элементов.
       Не густо было и с воспоминаниями о военных годах, когда он руководил Кировским, а затем Куйбышевским управлениями. В Кирове ловил высланных туда прибалтов за распространение антисоветских листовок да разоблачил расхитителей на кожевенном комбинате. А в Куйбышеве в основном как член Бюро обкома занимался помощью сельскому хозяйству и как специалист-железнодорожник помогал организовать работу крупного транспортного узла. Такие незначительные успехи не помешали ему получить в 28 лет звание комиссара госбезопасности, что соответствовало армейскому генерал-майору.
       В апреле 1945 года Питовранова назначили наркомом госбезопасности Узбекистана, чтобы он разоблачил там националистическую организацию, во главе которой стоял первый секретарь узбекского ЦК Усман Юсупов. Но националистов он так и не обнаружил. Он вспоминал:
       "Усман мне говорит:
       — Слушай, Питовранов, ну неужели ты думаешь, я не понимаю, что твой предшественник обо мне в Москву писал? Ну спал я с теми бабами, которых он мне подсовывал. Я здоровый мужик, они хорошие красивые бабы. Понимаешь? Разве это национализм? Были у меня связи с этими бабами. Ну что я против Узбекистана, против Советского Союза что ли шел с ними?"
       
"Товарищ Сталин, мы более 250 микрофонов изъяли"
       В 1946 году Питовранов получил назначение в центральный аппарат МГБ заместителем начальника контрразведки Второго главного управления. Об этом периоде жизни он рассказывал не без удовольствия.
       "Начальник главка Федотов начал поручать мне руководство некоторыми деликатными операциями. Прежде всего теми, которые проводились против иностранных представительств в Москве: вербовкой дипломатов и получением документов о деятельности и планах посольств.
       В управлении существовала группа из семи человек, которая регулярно изучала содержимое сейфов зарубежных дипломатов. Выемки всегда происходили на нервах. Это были тончайше спланированные операции. Проводил их Тохчианов, начальник европейского отдела Второго главка, сильный и талантливый контрразведчик. Практически каждый сотрудник посольства изучался досконально: его привычки, слабости, увлечения выявлялись и использовались в нашей работе. Естественно, прежде всего выявлялись люди, пригодные для вербовки, но этим занимались уже другие подразделения, а 'сейфовая группа' перед началом очередного обследования посольства должна была вывести из него всех сотрудников. Подавляющее большинство дипломатов имело слабинку, используя которую можно было заставить их немедленно бросить все дела и мчаться на другой конец Москвы. В результате в назначенный день на час или два посольство оказывалось в нашем полном распоряжении. Происходило это настолько давно и регулярно, что ребята вместо отмычек имели полные комплекты ключей от помещений и сейфов".
       А меньше чем через полгода Питовранов стал начальником главка. В новой должности тоже пришлось заняться посольствами:
       "Осенью 1941 года, когда все дипломатические представительства эвакуировали в Куйбышев, охрану их зданий поручили "семерке" — Седьмому управлению НКВД, ведавшему наружным наблюдением. Тут и решили воспользоваться ситуацией и оснастить микрофонами все консульства и посольства и наших союзников, и нейтральных стран. Идея понравилась, и в ЦК дали согласие на проведение операции. Все особняки были оснащены микрофонами — под плинтусами и вверху, у потолка. Но техника тогда была на грани фантастики! Огромные 'шайбы' — убить можно ими, в карман не влезут. Но времени оказалось предостаточно, и микрофонами начинили все абсолютно. Все остались довольны, кое-кому дали какую-то высокую премию.
       После возвращения посольств из Куйбышева повальная микрофонизация некоторое время приносила неплохие результаты. Но в посольствах и особенно в резидентурах работали отнюдь не дураки. Прослушивание давало все меньше информации.
       Зимой с 1946 на 1947 год нам стало известно, что американцы решили с шумом найти все микрофоны в посольствах и поднять вопрос о нарушении дипломатического иммунитета и непартнерском поведении СССР на ближайшей сессии Совета министров иностранных дел СССР, США, Англии и Франции, которая должна состояться в Москве. Американская контрразведка направила в московское посольство двух крупнейших специалистов по поиску прослушивающих устройств.
       Министр госбезопасности Абакумов собрал совещание. Количество 'шайб' измерялось сотнями, и вытащить их из посольств в несколько дней оказалось невозможным. Представитель спецслужбы министерства, которая ведала диверсиями и прочими специфическими операциями, предложил на некоторое время вывести американцев из рабочего состояния, как он выразился, 'плотно посадить их на горшок'. На тот момент это предложение показалось всем наименьшим злом, способным принести наибольшую пользу.
       Мы в нашем управлении создали группу из девяти человек. Заготовили инструмент и приступили к очистке посольств. По схеме разводили дипломатов и ехали в посольства. В чистке первого — канадского посольства в Староконюшенном переулке — я участвовал сам. Сняли плинтуса, набрали неподъемный мешок 'шайб', навели порядок и отбыли восвояси.

       Холодная голова и горячее сердце офицеров контрразведки были целиком посвящены службе. А чтобы было чем занять чистые руки, генерал Питовранов проводил чемпионаты главка по волейболу
    

Очень нелегко пришлось нам в посольстве США. Там и народу было больше, чем в других посольствах, и микрофонов. Но справились и с этим. В это же время прибыли американские специалисты. Врачи подготовили лекарства, которые расстраивают желудок, и агентура подбросила им в еду. Как нам и обещали, незваные гости полторы недели покидали отхожие места только для сна, а мы продолжали изъятия микрофонов.
       Сюрприз ждал нас там, где меньше всего его ожидали — в посольстве Новой Зеландии, находившемся на Самотеке. Никакие уловки не помогли. Два микрофона новозеландцы нашли сами.
       На следующий день — вызов на заседание Политбюро. Я в первый раз в таком кругу да по такому поводу. Длинный стол. Сталин во главе. Я с краешку, рядом с Микояном напротив Булганина. Какие-то вопросы до нас обсудили, а потом Сталин говорит:
       — У нас завтра начнется совещание Совета министров иностранных дел. Товарищ Молотов, доложите, все ли подготовлено.
       Молотов докладывает. Говорит и о нашей проблеме: что эта неприятность может вызвать большой скандал. Сталин спрашивает:
       — Какие есть предложения?
       Молотов молчит. Сталин встал, прошелся по кабинету и повторил резче:
       — Какие предложения?!
       Все замерли и опустили глаза. Тишина. Семь бед — один ответ. Все равно мне за все отвечать. Поднимаю руку. Микоян мне на ногу под столом наступает: дескать, сиди, сопляк, куда ты лезешь! Но я не унимаюсь. Сталин кивнул мне. Я встал.
       — Товарищ Сталин,— говорю,— мы более 250 микрофонов изъяли, причем делали это не тогда, когда дипломаты в Куйбышеве были, а под самым их носом. Я не хочу сказать, что мы заслужили похвалу. Раз мы не все сделали, то мы заслужили и определенную кару. Мы много думали, ломали голову. 25 дней не выходили из министерства. Ничего умного в голову не пришло.
       Сталин остановился и в упор смотрит на меня. Я перевел дух, продолжаю.
       — Одна только мысль появилась. Новозеландское посольство — прекрасный особняк. Если бы Москву заняли немцы, то хорошие особняки обязательно попали бы в руки разведки, контрразведки или еще каких-то важных учреждений. И наши микрофоны дали бы нам возможность быть в курсе их дел. Это делали партизаны-подпольщики.
       Гробовое молчание. Я стою ни жив ни мертв. Сталин ходит, ходит, курит, курит. Наконец говорит:
       — А что? Может, действительно на партизан свалим?
       Все присутствующие дружно заодобряли. На том и порешили".
       Об арестах идейных врагов советской власти Евгений Петрович снова ничего не помнил, зато каждую встречу со Сталиным он помнил до мелочей. По инициативе вождя в конце 1950 года он был назначен заместителем министра, а осенью следующего года с согласия Сталина арестован. О том, как ему удалось вывернуться, он рассказывал с особым удовольствием и, кажется, при этом даже не слишком приукрашивал события.
Продолжение следует

 

 

 

"Бывших офицеров СС вербовали и до меня"

Журнал "Коммерсантъ Власть" №15 от 19.04.2004, стр. 74

 

       В 1954 году (на фото) у генерала Питовранова были особые основания выразить почтение товарищу Молотову. Еще в 1949 году подчиненные генерала посадили жену министра Полину Жемчужину за связи с еврейскими националистами
   

       "Власть" продолжает начатый в прошлом номере рассказ об одном из самых необычных сотрудников советских спецслужб — генерале Евгении Питовранове — и о созданном им особом подразделении КГБ — спецрезидентуре "Фирма", историю которой исследовал обозреватель "Власти" Евгений Жирнов.

"Разговор со мной доставил Сталину удовольствие"
       Беседуя с генералом Питоврановым, с его бывшими соратниками и, если удавалось, с теми, кем они занимались, я каждый раз наблюдал, насколько по-разному видели одни и те же события разные люди. В середине 1990-х мне пришлось общаться с известной советской актрисой, ставшей в конце сталинской эпохи жертвой репрессий. Она рассказывала про ужас тюрьмы и про изощренные издевательства и непереносимые страдания от того, что от нее отрекся муж — человек, известный в стране не менее, чем она.

       О многих подробностях службы в ГДР генерал Питовранов (на фото — с командующим советскими войсками в Германии Гречко за скатертью) рассказывал не слишком охотно: "Мы делали то, что должны были делать"
  

В изложении арестовывавшего ее начальника отдела Второго главного управления МГБ (контрразведки), ведавшего интеллигенцией, история выглядела по-иному. "У нас была пачка донесений о том, что она занимается проституцией,— рассказывал он мне.— Спит с югославами, индусами, другими иностранцами и берет у них валюту или дорогие подарки. Мы доложили начальнику главка Евгению Петровичу Питовранову, он доложил наверх, и мы получили санкцию на арест. После того как ее забрали, я пригласил к себе мужа и дал прочесть ту справку, которую мы готовили для инстанции. Он побелел, встал и, не говоря ни слова, ушел".
       В изложении самого Питовранова дело любимицы советского народа выглядело еще занятнее. "Она спала не только с иностранцами. А обо всем, что ей выбалтывали мужики, докладывала Берии. У нашего министра Виктора Семеновича Абакумова были сложные отношения с Лаврентием Павловичем. Как только на актрису собрался солидный материал, он получил согласие на ее арест".
       Ссоры с Берией до добра никого не доводили. И в июле 1951 года Абакумов был отстранен от должности, а затем и арестован. По славной чекистской традиции вслед за ним "в подвал" должны были последовать и другие руководители госбезопасности, включая замминистра Питовранова. Но на комиссии по проверке деятельности МГБ, которую возглавляли Берия и Маленков, Евгений Петрович проявил чудеса изворотливости. В строгом соответствии с собственным принципом "Никогда ни в чем не признавайся" он отрицал абсолютно все. А когда Маленков попросил его написать развернутое заявление об ошибках Абакумова, сочинил многостраничный доклад о мерах по улучшению работы ГБ. Он ведь прекрасно понимал, что, обвиняя арестованного шефа, он давал бы компромат на самого себя, зама Абакумова по контрразведке.
       Маленков и Берия были в ярости. Но в августе 1951 года Сталин вновь утвердил Питовранова заместителем главы МГБ. Тогда же состоялась встреча генерала с вождем, возможно, спасшая ему жизнь.
       "В министерство позвонил секретарь Сталина Поскребышев,— рассказывал мне Питовранов.— Сталин вызывал к себе нового министра Игнатьева, но Семен Денисович болел.

 

— Тогда,— говорит,— пусть приедет первый заместитель.
       Но Огольцов был в командировке. Поскребышев начал свирепеть.
       — А кто-нибудь из заместителей есть на месте?
       Назвали меня.
       — Пусть немедленно приезжает в Кремль 'на уголок',— так называли подъезд, через который поднимались к кабинету Сталина.
       Настроение у Иосифа Виссарионовича было хорошее, отпускное: он уезжал на отдых в Цхалтубо. Спрашивает: 'Как работают наши органы?' Я доложил ему о текущих делах министерства. Вдруг неожиданно для меня разговор ушел от конкретных проблем. Он поинтересовался, сколько у нас агентуры. Я рассказал ему, что в таком-то управлении на Украине столько-то, в московском управлении столько-то. В целом по стране на этот момент было около полутора миллионов агентов. Сталин удивился:
       — А зачем? Разве вы не понимаете, что если человек привлечен к сотрудничеству, то он будет стараться оправдать это и, если у него не будет фактов, он будет выдавать вымысел, который никому не нужен. Большое количество агентуры — это ошибка, большая ошибка. Возьмите нас, большевиков. У нас был только один агент — Профессор, но с его помощью мы знали все о планах меньшевиков, эсеров и царской охранки.
Он помолчал.
       — А на какой основе вы вербуете агентуру?
       — Товарищ Сталин, по-разному,— отвечаю.

       Искусного ловца человеков генерала Питовранова высоко ценили творческие любители рыбной ловли (на фото слева в ватнике писатель Михаил Шолохов, Питовранов сидит крайний слева; на фото справа стоит композитор Родион Щедрин, Питовранов с удочкой)
 

— Деньги пускаете в ход?
       — Бывает. Но это не самый распространенный способ. Чаще всего подставляя женщин.
       — Поймите, если вербуете человека на основе его привязанности к женщине, деньгам, вещам, не переводя его на свою идеологическую почву, то рано или поздно этот агент вас предаст. Нас предаст,— он задумался.— Я думаю, необходимо сократить агентурный аппарат в три с половиной-четыре раза.
       — Товарищ Сталин, а по какому принципу?
       — Это уж вы решайте сами.
       Потом он затронул больную тему.
       — Почему нет дружбы между разведкой и контрразведкой? Нет настоящего взаимодействия? Откуда такая злоба и вражда? Дело доходит до того, что вы готовы друг другу вредить. Что это за монастыри с разными уставами? Разве нельзя найти ничего общего? Координировать свои действия, подсказывать друг другу то, что упускается в ходе текущей работы? А работы и у вас, и у них хватает. Надо сделать так, чтобы разведка и контрразведка работали в содружестве.
       В конце беседы я пообещал товарищу Сталину, что мы исполним все его указания. Он улыбнулся. Было видно, что наш разговор доставил ему удовольствие. После этой беседы я дважды обошел вокруг Кремля, повторяя каждое слово Сталина. Вернулся в свой кабинет и записал дословно весь текст этой очень важной для меня беседы.

 

Вдруг снова звонит Поскребышев:
       — Вам нужно прибыть без четверти двенадцать на Курский вокзал. Товарищ Сталин хочет, чтобы вы его проводили на отдых.
       Приезжаю. Вокзал оцеплен, на пустой платформе у поезда один как перст мой старый приятель — министр путей сообщения Бещев. Вдруг на платформу въезжают две машины. В первой охрана, во второй сам Сталин. Мы пожелали ему счастливого пути".
       
Как обмануть следователя
       После отъезда Сталина стало очевидным, что Берия и Маленков, оставшиеся на хозяйстве, продолжат чистку на Лубянке. Питовранов вспоминал, что подготовил к своему предстоящему аресту жену. Приготовился и к допросам: записывал на листках ответы на возможные вопросы следствия, вызубривал их, а записи затем сжигал.

 

Тем временем была создана комиссия по проверке контрразведки, которая пришла к выводу, что главк Питовранова недостаточно активно боролся с врагами. Сам генерал получил строгий выговор, а 29 октября 1951 года его арестовали. Питовранов вспоминал:
       "Мне позвонил заместитель министра Гоглидзе: 'Что делаешь? Я сейчас зайду'. Пятый час утра. Я у себя в кабинете, просматриваю какие-то документы. Гоглидзе поднялся со второго этажа на четвертый, где был мой кабинет, с ордером на арест. Входит. Я встаю.
       — Евгений Петрович, я с такой вот миссией.
       — Сергей Арсеньевич, ни о чем просить не буду, потому что знаю, что это не ваше решение.
       Вслед за мной арестовали моих заместителей по Второму главку. В тюрьме 'Лефортово' я стал 'номером три'".
       Следствие, как рассказывал Питовранов, шло по намеченному им плану. На одни и те же вопросы он давал абсолютно идентичные ответы. Ему не давали спать, но к другим мерам устрашения не прибегали. Следователь, полковник Седов, потом, оправдываясь, просил Питовранова подтвердить, что он хороший человек. "В принципе неплохой, но очень глупый человек. Только в следственной части по особо важным делам такой 'интеллектуал' мог дослужиться до полковника",— усмехался Евгений Петрович.
       Сначала ему удалось прекратить вынужденную бессонницу.

 

"Мы с Седовым были на ты,— рассказывал генерал.— Говорю ему: 'Я ведь разбегусь в камере как следует и шваркнусь головой о стену, а отвечать будешь ты'. Помогло. Но время идет. Меня арестовали осенью, скоро лето, а мы все играем в вопросы и ответы. Надо, думаю, выбираться. Освободить меня из тюрьмы мог только один человек в стране — Сталин. Я вспомнил нашу беседу, его прекрасное предотпускное настроение и решил на этом сыграть. Мне нужно было написать ему. Причем написать так, чтобы письмо не застряло в канцеляриях следчасти, МГБ и не было бы отброшено в сторону в аппарате ЦК и секретариате Сталина. Я знал, какие письма обычно посылались: 'Я хороший, а все плохие'. Писать о том, что горжусь тем, что работал под его руководством, а меня посадили враги, тоже глупо. Писать следовало немного, но дельно. За основу следовало взять то, что он мне говорил. И дать свои предложения в развитие его мыслей. Такое письмо не решится задержать никто. У меня появилась цель. На очередном допросе я сказал Седову: 'В общем так. С сегодняшнего дня я объявляю голодовку. Никаких демонстраций я устраивать не буду. Просто распорядись, чтобы мне в камеру еду не приносили. Я прошу дать мне карандаш и пол-листа бумаги'.
       Несколько дней еду мне не приносили, но и к следователю не вызывали. Вдруг зовут. На столе лежали два чистых листа бумаги и карандаш".
       Питовранов сначала говорил мне, что не помнит точного содержания письма. Потом припомнил, что предлагал объединить разведку и контрразведку в одном ведомстве, а также писал, как применять на практике указания товарища Сталина по агентуре. Однако затем часть его письма была опубликована. И стало понятным, почему память подводила генерала. В письме говорилось:
       "Все, что делалось по борьбе против еврейских националистов, которые представляют сейчас не меньшую, если не большую опасность, чем немецкая колония в СССР перед войной с Германией, сводилось к спорадическим усилиям против одиночек и локальных групп. Для того чтобы эту борьбу сделать успешной, следовало бы МГБ СССР смело применить тот метод, о котором вы упомянули, принимая нас, работников МГБ, летом 1951 года, а именно создать в Москве, Ленинграде, на Украине (особенно в Одессе, Львове, Черновцах), в Белоруссии, Узбекистане (Самарканд, Ташкент), Молдавии, Хабаровском крае (учитывая Биробиджан), Литве и Латвии националистические группы из чекистской агентуры, легендируя в ряде случаев связь этих групп с зарубежными сионистскими кругами. Если не допускать шаблона и не спешить с арестами, то через эти группы можно основательно выявить еврейских националистов и в нужный момент нанести по ним удар".
       Сталин оценил и письмо, и его автора. Сначала его перевели из одиночки в камеру на двоих, затем вождь обдумывал, не сменить ли ему фамилию после освобождения, а затем распорядился освободить, дать отдохнуть и назначить начальником политической разведки Управления внешней разведки в Главном разведывательном управлении МГБ.
После такого возвращения Питовранов стал на Лубянке без преувеличения человеком-легендой.
       
"Да мне Москва набила бы жопу за такое!"
       Рассказы генерала о работе в разведке отличались чрезвычайной скупостью. Но, как оказалось, дело было отнюдь не в каких-то секретах, которые он боялся сообщить мне ненароком. В те считанные недели, которые отделяли его назначение от смерти Сталина, он занимался в основном кадровыми и хозяйственными вопросами. Реорганизованная разведка переезжала из Ростокино на Лубянку, службы делили кабинеты, обсуждались назначения. Одна из немногих операций, в которых генерал все-таки поучаствовал, точнее поспособствовал ее отмене, была намечавшаяся ликвидация югославского лидера Тито (см. "Власть" #10 за этот год).
       После возвращения на Лубянку Берии Питовранов стал замначальника контрразведки, но и об этом коротком периоде своей жизни он не мог рассказать ничего значимого. Он цепко следил за дуновениями кремлевского ветра, пытаясь точно угадать победителей в схватке за власть. И снова попал в цель. Он сблизился с замглавы МВД Иваном Серовым, который был куда ближе к Хрущеву, чем к министру внутренних дел Берии. И через несколько дней после ареста лубянского маршала Питовранов был назначен заместителем верховного комиссара СССР в Германии по безопасности: фактически под его контроль попали все действовавшие на территории ГДР подразделения советской ГБ.
       Генерал, как обычно, мало рассказывал о конкретных делах: "Мы делали то, что обязаны были делать". Ему на помощь приходили бывшие подчиненные, большинство которых относилось к Питовранову с почтением, замешанным на не выветрившемся с годами страхе.
       Одним из самых значительных своих достижений Питовранов считал переход в ГДР начальника западногерманской контрразведки — ведомства по охране конституции — Отто Йона в 1954 году. Генерал несколько раз рассказывал мне заученную много лет назад историю этого триумфа. По поручению КГБ Йону предложили приехать в Восточный Берлин для переговоров с высокопоставленными деятелями ГДР. И тот, считавший себя не столько контрразведчиком, сколько политиком, клюнул на приманку, а сам Питовранов сумел убедить Йона остаться в немецком социалистическом государстве.
       Как следовало из слов одного из подчиненных генерала, на деле все происходило куда проще. Прибывшему на короткую встречу немцу подсыпали в кофе снотворное. Пока он спал, на Западе его хватились, сочли перебежчиком и возвращаться обратно стало бессмысленно. Питовранов сердился и говорил мне, что верна именно его версия.
       "Никогда ни в чем не признавайся" относилось и к работе в Германии. Он категорически отрицал, что у него, выдающегося специалиста разведки и контрразведки, горничной в доме была немка — агент западных спецслужб. Но так говорили его соратники по ГДР. Они же рассказывали, что генерал разрешил широко привлекать к сотрудничеству бывших офицеров СС. Но он это, естественно, отрицал: "Да мне Москва так набила бы жопу за такое! Не было этого никогда. А вербовали их и до меня, раньше".
       Тем не менее одну из самых важных для его карьеры операций провел именно советский агент и бывший офицер СС Хайнц Фельфе. Он сумел внедриться в разведку ФРГ, возглавляемую Рейнхардом Геленом, и занимал там пост начальника отдела. Как мне рассказывали, Фельфе смог установить в кабинете генерала Гелена, который регулярно проверялся на наличие "жучков", миниатюрный микрофон и за те сорок минут, пока устройство не обнаружили, успел услышать очень важный разговор. Гелен разговаривал с руководителем крупнейшей западногерманской фирмы как с мелким агентом. Из чего в штаб-квартире КГБ в Карлсхорсте сделали правильный вывод о том, что Гелен имеет разветвленную сеть среди бизнесменов. А еще позже Фельфе удалось установить, что за услуги с предпринимателями расплачиваются госзаказами и господдержкой зарубежных проектов.
       Питовранова заинтересовали и другие приемы работы немецкой разведки. Он сам рассказывал мне, что был восхищен системой доверенных лиц — людей, которых не связывали по рукам и ногам агентурными обязательствами и расписками. Это были именно те самые друзья разведки, о которых говорил Сталин, когда в 1952 году создавалось Главное управление разведки МГБ (см. "Памятные послания" на стр. 73). И вскоре ему представилась возможность внедрить систему доверенных лиц в СССР, но в своей, видоизмененной форме.
       

 

"Бобков посоветовал не искать золото близко к помойке"
       В 1957 году германская эпопея генерала завершилась. После XX съезда КПСС в КГБ начались чистки, и Серов нуждался в замене уволенных ветеранов проверенными кадрами. Питовранов, который сам чуть не стал жертвой репрессий, подходил как нельзя лучше. Его назначили членом коллегии КГБ и начальником Четвертого управления, ведавшего борьбой с идеологическими диверсиями. Кроме творческой интеллигенции в ведение управления входили анонимщики и служители культов.
       "Церковная линия была совсем жиденькой,— вспоминал Питовранов.— Попы были все перевербованы и лили невесть что друг на друга. Что касается писательского направления, там агентура была мощной".
       В первую очередь он отменил поголовную вербовку всех семинаристов, а затем начал сокращение агентуры и на других линиях. Формально он прекращал отношения с агентами. Приглашал их на встречи и там сообщал, что писать все подряд и обо всех больше не нужно: "Если узнаете что-то, что может повредить государству и партии, вы ведь нам и так сообщите?" Однако на самом деле он делал всех этих людей своей личной агентурой — формально не связанными никакими обязательствами доверенными лицами.
       А чтобы встречаться с ним было не зазорно, сам стал приходить на встречи с писателями, на собрания творческого актива. Он показывал мне книги с автографами, полученные после таких встреч. Самым примечательным было такое посвящение:
       "Страшнее, чем принять врага за друга,
       Принять поспешно друга за врага.
       Питовранову от Евтушенко".
       Тем временем положение его покровителя Ивана Серова стремительно ухудшалось. Бериевский заместитель во главе КГБ выглядел явным анахронизмом. Серов метался, пытался произвести кадровые рокировки и, как вспоминал Питовранов, в 1958 году собирался продвинуть его на должность начальника ГРУ Генштаба. Но вскоре эта должность потребовалась самому Серову.
       Новый шеф КГБ Александр Шелепин, бывший первый секретарь ЦК ВЛКСМ, сразу же понял, что вокруг Питовранова группируются все ветераны ГБ, что именно он их неформальный вождь. Правда, быстро избавиться от Питовранова ему не удалось. Только в 1960 году Шелепин смог отправить генерала в почетную ссылку — представителем КГБ в Китай. Отношения между крупнейшими компартиями мира стремительно ухудшались, и Питовранову в Пекине была отведена роль почетного гостя. Его возили по стране, кормили змеями, знакомили с руководителями на местах и в редких случаях спрашивали совета о методах ведения разведки в Европе.
       Правда, как рассказывал Евгений Петрович, ему и здесь удалось почерпнуть ценную информацию. Китайские друзья, как и западные немцы, практиковали очень доверительные отношения с агентами, а также использовали в своих интересах китайских бизнесменов, живущих за границей. И китайский опыт Питовранову потом пригодился.
       Тем не менее вернуться в Москву генералу удалось только в 1962 году, и сменивший бывшего комсомольца Шелепина комсомолец Семичастный прилагал титанические усилия, чтобы избавиться от Питовранова. Но собственными доверенными лицами генерал обзаводился не зря. Помогли партийные работники, работавшие вместе с ним в провинции и выросшие теперь до солидных чиновников в ЦК. Компромиссом оказалась должность начальника Высшей школы КГБ, но и здесь Семичастный не оставлял генерала в покое. До 1965 года, когда Питовранову исполнилось 50 лет, формальных поводов для отставки так и не нашлось.
       "Вдруг,— вспоминал генерал,— звонок из управления кадров: необходимо пройти полную медицинскую проверку. Так было заведено: ряд руководящих работников органов должны тщательно проверять состояние своего здоровья. Я прошел всех врачей в Ворсонофьевском переулке. Мне говорят: 'К сожалению, полностью здоров'.
       После этого меня пригласил к себе Семичастный.
       — Евгений Петрович,— говорит,— поздравляю вас с пятидесятилетием. Спасибо вам, хорошо поработали, но дайте и другим поработать. Пора отдыхать.
       Подарил грамоту, часы.
       — Мы вас не забудем,— продолжает Семичастный,— где бы вы ни были, если нужна будет помощь — поможем.
       — Где же я буду? — перебил я его.— Когда-то я был токарем, но теперь какой из меня токарь? Диплом в вузе не защитил. Правда, Высшую партийную школу окончил, так что с графой 'высшее образование' порядок. Кто я? Мне трудно сейчас найти новое место.
       — Ну, в общем, если будет трудно, мы поможем,— закруглил Семичастный".
       Обида клокотала в нем и 30 лет спустя, но тут на помощь своему учителю пришел главный специалист по борьбе с инакомыслием Филипп Бобков.
       "Филипп,— рассказывал мне Питовранов,— посоветовал не искать золото близко к помойке. 'Прекрасное место,— сказал он,— Торгово-промышленная палата. Там есть хорошие выходы по внешнеэкономической линии, а может быть, и по другим направлениям'. Спросил, знаю ли я министра внешней торговли Патоличева. Я рассказал, что когда работал в ГДР, всегда сопровождал Патоличева в поездках по стране. 'Ну вот, прекрасно,— сказал Бобков.— Если будут предлагать что-то такое, не отказывайтесь!'"
       И предложение стать заместителем председателя палаты последовало спустя несколько дней. Питовранов рассказывал, что сразу вспомнил все: и донесение Фельфе, и китайский опыт работы с бизнесменами. Он решил снова быть полезным госбезопасности. Точнее, взять реванш и вернуться на Лубянку победителем.
       Его идея была простой. Наши внешторговцы и так сообщали все что надо куда надо. Использовать нужно было западников. За выгодный контракт с СССР иностранный бизнесмен может пойти на все. В частности, предоставлять интересную советской стороне информацию. Но заниматься таким важным делом в одиночку, без подчиненных было не в правилах Питовранова. К тому же для генерала просто не солидно.
       И он стал перетягивать на работу в ТПП других оставшихся не у дел или изгнанных с Лубянки ветеранов ГБ. Одним из первых оказался его давний сотрудник, отличавшийся небольшим ростом, но грандиозным сексуальным аппетитом. Его с треском выгнали со службы за моральное разложение: кто-то из высшего руководства комитета застал его с секретаршей. Секретарша лежала на столе, а низкорослый полковник колдовал над ней, стоя на двух толстых томах энциклопедии. Впрочем, другие неформальные подчиненные Евгения Петровича оставили службу менее экстравагантными способами.
       "Так была заложена основа разведывательной организации нового типа",— объявил мне генерал.
Окончание следует.

 

Смерть отдела "П"

Журнал "Коммерсантъ Власть" №16 от 26.04.2004, стр. 64

 

Генерал Питовранов всегда мечтал вернуться в КГБ. Но бывшие коллеги не пустили его дальше доски почета

       Мы завершаем рассказ об одном из самых необычных сотрудников советских спецслужб — генерале Евгении Питовранове и созданном им особом подразделении КГБ — спецрезидентуре "Фирма"*. Историю того, как ее сотрудники получали сверхсекретную информацию с Запада, готовили ядерные взрывы малой мощности, участвовали в заговоре против Брежнева и проглядели вражеского агента в собственных рядах, восстановил обозреватель "Власти" Евгений Жирнов.

"И конспиративно, и полезно"
       Когда ЕП, как называли подчиненные генерала Питовранова, начинал рассказывать об успехах "Фирмы", он выпрямлялся в кресле и, казалось, становился на 20 лет моложе.
       "После того как Андропов был назначен председателем комитета госбезопасности,— рассказывал мне генерал,— через несколько дней мне позвонили и попросили явиться в ЦК. В приемной Брежнева, которую освободил помощник генсека Цуканов, Юрий Владимирович провел со мной продолжительную беседу. Она касалась очень многих тем: работа органов на местах, в Центре, как Центр руководит местными органами, как координируется работа разведки и контрразведки — в общем была обзорная беседа о том, как и чем живет комитет госбезопасности.
       — Ты пойми,— говорил Андропов,— я к этим делам мало имел отношения. Имел, но со стороны. Мне тебя отрекомендовали как опытного и умного человека, вот я и решил поговорить.

 Глава Министерства внешней торговли Патоличев (в центре) легко согласился укрепить вверенные ему кадры специалистами по импорту секретной информации, поставляемыми генералом Питоврановым (справа от Патоличева)
       

Я считал Андропова одним из самых сильных руководителей ЦК, но в деле госбезопасности тогда он был новичок и хотел во все вникнуть. Конец беседы был неожиданным для меня. Андропов сказал:
       — Мне известно, что у товарища Сталина твердо сидела в голове мысль о том, что нам нельзя ограничиваться той структурой разведывательной работы, которая существует на сегодня. Должны быть какие-то возможности перепроверки данных, получаемых по линии разведки КГБ, по линии ГРУ. Нужно какое-то дополнение к тому, что они делают. Так, чтобы это было и конспиративно, и полезно для государства. Подумай над тем, какую структуру, параллельную существующим органам госбезопасности, можно было бы предложить. Но прежде всего нужно все взвесить, обдумать и решить принципиально, стоит это делать или не стоит.
       — Это очень сложный вопрос,— говорю.— У меня пока по полочкам не разложилось, в каком направлении я должен думать. Каким временем я располагаю?
       — Неделя-полторы.
       Прощаясь, Андропов сказал:
       — Сюда больше не приходи. Позже я скажу, куда явиться".
       По словам бывших сотрудников генерала, этот рассказ вполне соответствовал действительности, за исключением одной детали. Происходил он не в 1967 году, когда Андропов был назначен шефом КГБ, а двумя годами позже. И для того, чтобы эта встреча состоялась, ЕП организовал целую пропагандистскую кампанию. Разные офицеры и генералы КГБ, а также аппаратчики из ЦК находили повод, чтобы рассказать главе госбезопасности о замечательно умном и знающем, но несправедливо отправленном в отставку генерале, о том, как ценил Питовранова Сталин, но главное, о том, что у Питовранова есть замечательная идея, как использовать западный капитализм на пользу социалистической разведке. Не отличавшийся твердостью характера председатель КГБ в конце концов сдался.

     Проникнуть в секреты японской кухни генералу Питовранову (второй справа) помогли простые рецепты разведчика Зорге
     

"Недели через две,— вспоминал Питовранов,— Андропов назначает мне встречу на конспиративной квартире на Сретенке. Там мы стали видеться постоянно. В комитете я не появлялся. Разговаривали с глазу на глаз, не было даже охраны. Все было заранее проверено и изолировано от посторонних ушей".
       Подробный рассказ о разведывательной организации, которая использует в качестве так называемых друзей бизнесменов, заинтересованных в контрактах с СССР, Андропов выслушал очень внимательно. ЕП продолжал рассказ:
       "-- Ладно,— говорит Андропов.— Ты сколько думал?
       — Недели полторы.
       — Ну, дай мне дня три.
       — Юрий Владимирович,— говорю,— еще бы мне хотелось выговорить себе право иметь связь не с Первым главным управлением КГБ, а лично с вами. Пусть использование нашей информации будет на вашем усмотрении.
       Через несколько дней встречаемся снова.
       — Ну что ж, попробуй,— говорит Юрий Владимирович.— Но единоличную ответственность за решение этого вопроса несешь ты. А с министром внешней торговли Патоличевым ты говорил?
       — Нет. Вы мне этого не поручали. С Патоличевым у меня отношения хорошие. Он меня и пригласил в Торгово-промышленную палату работать. Но без вашей санкции я не мог с ним о нашем деле говорить. Я солдат, самовольно поступать не могу.
       — Поговори с Патоличевым, набросай черновик записки в Центральный комитет за моей подписью и Патоличева.
       В той записке было указано, что руководство новой организацией будет поручено Питовранову Е. П., методы работы такие-то и такие-то. Все кратко было изложено. Недели через две приходит известие: Политбюро решило — можно действовать".
Вот так и появилась личная разведка Андропова, она же спецрезидентура "Фирма".
       
"Я учил ребят: суют тебе шифр — не бери"
       "Моя новая задача,— рассказывал мне ЕП,— состояла в том, чтобы найти десятка два человек, на которых можно было положиться. Я их нашел. Я не снимал этих людей с их места работы во внешторговских структурах, а просто включал в свою орбиту, нацеливал на дополнительные вопросы. Они стали переключаться с конкретных коммерческих операций на серьезные и перспективные оперативные дела.
       Мы должны были работать стерильно чисто. Ни в коем случае нельзя было допустить того, что кого-то из нас схватят за руку. Мировой скандал будет. Мы опозорим страну, запятнаем навсегда Торгово-промышленную палату, дадим пищу нашим идеологическим и военным противникам. Поэтому я учил ребят: суют тебе шифр — не бери. Тебе предлагают информации семь верст до небес и все лесом, а ты не слушай никого, никаких документов не бери. Живи своей головой: что у тебя в ней задержалось, о том и доложи, не задержалось — не ври.
       Я предупредил Юрия Владимировича:
       — Мне бы не хотелось, чтобы вы ждали от меня каких-то диковин, неожиданных результатов, чтобы продемонстрировать моментальный эффект от новой структуры".

   70-е годы. Коллеги по сталинской госбезопасности — кто расстрелян, кто отсидел, кто разжалован, спился и умер. А у генерала Питовранова — любимая работа, прекрасный начальник и интересное задание в швейцарских Альпах (на фото)
       

Предупреждение было ненапрасным. В первое время "Фирма", мягко говоря, не отличалась результативностью. Зарубежные коммерсанты, приезжавшие в СССР для подписания контрактов, если и проявляли интерес к предлагаемой дружбе — выгода в обмен на информацию,— то только до той поры, пока деньги не оказывались на их счетах, и тут же начинали бегать от советских друзей как черт от ладана, а чаще всего переставали приезжать в Москву.
       Не приносили большой пользы и командировки сотрудников "Фирмы" за рубеж. Сам генерал выезжал достаточно часто, но даже его немалый опыт не всегда помогал заполучить информированного друга. К примеру, не удалось наладить неформальные отношения с одним из известных французских кутюрье. Во время визитов в Париж Питовранов встречался с ним, но "никаких полезных разговоров не получилось". ЕП говорил об этой неудаче с сожалением даже много лет спустя. Но, по обыкновению, у него было давно заготовлено оправдание: "С ним и не стоило устанавливать доверительные отношения. Мерзкий педераст, знаете ли. Растлевал все вокруг себя".
       Для Питовранова и Андропова, обсуждавших дела "Фирмы" во время регулярных встреч, становилось все более очевидным, что личная разведка шефа КГБ нуждается в постоянно действующих резидентурах за рубежом. А это был уже совершенно другой по сложности уровень задач. В итоге Андропов принял решение о создании в разведке нового отдела, названного в честь Питовранова — отдела "П". И именно с этого момента началась полоса значительных разведывательных успехов.

       
       "Как-то утром мне позвонил Юрий Владимирович. Поезжай к Василь Василичу Кузнецову (справа). Зачем, ничего не сказал. А тот вручает мне орден Ленина"
    

Наверное, самой важной победой стало привлечение в число друзей организации Питовранова одного из самых информированных американских политиков. Вашингтонский партнер отдела "П" сообщал такие сведения, что их без промедления напрямую докладывали Брежневу. При правильном их использовании история СССР могла оказаться несколько более продолжительной. К примеру, он рассказал, что один из видных советских дипломатов, член ЦК КПСС сотрудничает с американской разведкой. Андропов приказал перепроверить информацию и получить какие-либо подтверждающие или опровергающие факты. За дело взялось представительство "Фирмы" в стране, где этот дипломат работал послом. Скоро выяснилось, что у посла достаточно часто появляются новые дорогие вещи и что он говорит, что это подарки знакомых. Траты посла значительно превышали не только зарплату, но даже те средства, что главы советских диппредставительств обычно умудрялись втихую приватизировать из представительских денег. Для Андропова все было ясно. Он поручил подготовить записку Брежневу с описанием ситуации. Однако генсек знал, что между послом и Андроповым была давняя неприязнь, и не поверил шефу КГБ. "Среди членов ЦК не может быть предателей!" — заключил Леонид Ильич. "Юрий Владимирович не согласился,— вспоминал Питовранов,— но в споры не полез". Вернувшись на Лубянку, председатель КГБ порвал документ на глазах своего зама Виктора Чебрикова, а подозревавшийся член ЦК достиг высоких постов в партии и государстве.
       Еще одной ведущей мировой державой, где "Фирму" ждала удача, оказалась Япония. Успех там был обеспечен тем, что местные спецслужбы задели Питовранова за живое. Во время его поездки по стране генерала сопровождали несколько агентов контрразведки. А когда он принес букет на могилу повешенного в Токио разведчика Рихарда Зорге, один из них на прекрасном русском заметил: "Так будет с каждым, кто осмелится шпионить в Японии". Прилетев в Москву, ЕП поручил одному из самых талантливых своих учеников "поднять дело Зорге и посмотреть, нет ли там чего-нибудь полезного для приобретения 'Фирмой' партнеров в правящих кругах Японии". Полезного оказалось много, и прежде всего — способ заводить дружбу с японцами. Как в свое время Зорге, представитель "Фирмы" стал снабжать информацией о ситуации в мире перспективного японского политика, и тот начал быстро продвигаться к вершинам власти. Результат превзошел все ожидания. Японская политика на несколько лет стала для Андропова открытой книгой.
       Не менее значительных достижений удалось добиться во Франции. Заведовать филиалом "Фирмы" в Париже был отправлен большой знаток страны и особенностей французской души. "Француза надо знать,— рассказывал он.— Никаких особых денег для установления с ними контактов не требовалось. В моем распоряжении был большой загородный дом с парком, вот я и звал их туда погостить. Хороший обед, чудесное вино, легкий намек на возможную прибыль от контракта — и зовешь погулять по парку. Там задаешь тему разговора и остается только слушать: ради того, чтобы красиво сказать, французы готовы вплести в свою речь самую закрытую информацию. А женщинам я постоянно дарил подарки, пусть мелочь, и говорил или писал приятные слова: дамам важно, что о них не забывают".
       В итоге в числе друзей "Фирмы" оказались многочисленные политики, бизнесмены, их родственники, жены и любовницы. Особые советско-французские отношения в 1970-х во многом обеспечивались личной разведкой Андропова. Брежнев, собираясь с визитом в Париж, точно знал, что будут просить французы на переговорах и до каких пределов они готовы отступить.
       Намного успешнее стала работа "Фирмы" и в Москве. Питовранов познакомился с одним из высокопоставленных западных дипломатов, аккредитованных в столице СССР, и начал помогать ему во всех личных и служебных делах. Благодарность дипломата была безмерной, в том числе и в виде информации о внутреннем устройстве недоступных для КГБ частей иностранных посольств. Сообщал он и о содержании разговоров между высокопоставленными зарубежными дипломатами по самым щекотливым вопросам политики НАТО, США и т. д.
       Случались, конечно, и проколы. Несмотря на титанические усилия, "Фирме" не удалось укрепиться в Британии. А в Германии представитель организации Питовранова оказался в информационном вакууме по недосмотру кадровиков КГБ. Как оказалось, этот офицер учил немецкий в школе у преподавательницы-еврейки, и акцент, напоминающий идиш, остался у него на всю жизнь. В Москве не обратили на это никакого внимания, но немцы, как западные, так и социалистические, относились к русскому с таким акцентом, мягко говоря, с предубеждением.
       Но вся эта чисто разведывательная работа со временем мало-помалу превращалась в ширму для еще более тайных дел.
       
Бомба уменьшенного действия
       "Фирма" была личной разведкой Андропова во всех смыслах этого слова. Главные оперативные вопросы решались лично им, он же распорядился сделать так, чтобы у отдела "П" был отдельный бюджет и независимые от КГБ каналы связи с представителями за рубежом.
       "В первые годы существования 'Фирмы',— вспоминал Питовранов,— Юрий Владимирович участвовал в планировании многих наших операций, и в некоторой степени наше подразделение было для него учебным полигоном. Я приходил с готовым планом операции и пояснял ему, почему следует проводить ее именно так. Он прислушивался. Думаю, эта работа помогла ему скорее освоить специфику чекистского дела".
       Затем с помощью "Фирмы" Андропов стал отрабатывать возможность проведения таких операций, о которых он не решался говорить даже со своими замами в КГБ. К примеру, его близкий друг — глава советского военно-промышленного комплекса, а затем министр обороны Дмитрий Устинов свято верил в возможность победы в ограниченной ядерной войне. И этой верой заразил и Андропова.
       Как рассказывал ЕП, Андропов предположил, что самые горячие головы на Западе можно остудить с помощью ядерных взрывов малой мощности. Получив задание Андропова, ЕП на одной из конспиративных квартир "Фирмы" создал исследовательскую группу, которая должна была разработать план операции по доставке ядерного заряда на территорию вероятного противника. К разработке были привлечены ветераны, имевшие опыт проведения диверсий.
       Полученные результаты ЕП называл "вполне обнадеживающими". Простейший способ — сброс заряда с торгового судна на дно акватории порта — должен был сработать со 100-процентной гарантией. Однако в "Фирме" продумали и куда более изощренные методы доставки миниатюрных бомб. Разработали способ маскировки зарядов, исключающий их обнаружение при строгом дозиметрическом контроле. Физики-ядерщики подтвердили возможность создания устройств малой мощности с заданными габаритами. Возможно, что на основе этих расчетов и были затем созданы "ядерные рюкзаки" или ядерные мины. Не был забыт и вопрос о прикрытии акции. Представитель "Фирмы" с легкостью договорился с главарями одной из многочисленных террористических группировок на Ближнем Востоке о том, что за некоторую сумму они возьмут ответственность за взрыв на себя. Знай террористы, что речь идет о ядерном оружии, они наверняка лопнули бы от гордости и согласились бы кричать о своей вине совершенно бесплатно. Но до дела не дошло, а разработка еще многие годы продолжала храниться в делах "Фирмы".
       Деликатные задания Андропова тем временем все разрастались и ширились. Он поручал "Фирме" то, что категорически запрещалось КГБ: работать в зарубежных компартиях и обзаводиться источниками информации в руководстве социалистических стран. И все это вновь за спиной руководства разведки — Первого главного управления КГБ. Начальник разведки Владимир Крючков, как и его предшественники, нервничал.
       "Юрий Владимирович,— вспоминал ЕП,— как-то спрашивает:
       — Какие у тебя отношения с Володей?
       — Нормальные,— отвечаю.— Недавно ему с родины, из Волгограда, прислали ведро раков. Он приглашал нас с женой.
       Я не хотел расстраивать Юрия Владимировича. Отношения с Крючковым были хорошими только внешне. У него был существеннейший недостаток: он был очень робким, даже когда он уверен, что прав, тысячу раз перепроверяет. Его действия постоянно запаздывали. И еще одно удивительное сочетание черт: при прекрасной организованной памяти он очень ограниченный человек.
       Наши отношения были подпорчены тем, что он очень ревниво относился к моей работе с Юрием Владимировичем. Он и раньше был отчасти в курсе наших задач, но никогда не был осведомлен о них в полном объеме — это его страшно нервировало. Он начальник разведки и не знает, что именно мы сообщаем председателю КГБ. Совпадает наша информация с его докладами или нет? Не сообщаем ли мы то, что его резидентуры проморгали? Он все время боялся остаться с носом. На отдыхе в 'Соснах' он пытался выудить из меня хоть что-то.
       — Ну, давай поговорим,— у него есть привычка хватать человека за пуговицу.— Ты же понимаешь, как мне важно знать, что ты докладываешь.
       Наше подразделение было ежом, на котором Крючкову приходилось сидеть. Руководство ПГУ пыталось перейти с некоторыми нашими сотрудниками на более доверительные отношения. Пришлось поговорить с ними, спросить:
       — Не за председателем ли комитета вы собрались присматривать?"
       Но руководители ПГУ все-таки хотели знать, что происходит в отделе "П", и под большим нажимом получили согласие на назначение заместителем начальника отдела Леонида Кутергина. Отвертеться оказалось очень трудно: за кандидата просили высокие руководители, а отвести его по деловым качествам просто не представлялось возможным. Кутергин провел вербовку американца, что ценилось высоко. Он лишь по состоянию здоровья перешел на аналитическую работу, где также проявил себя мастером писания докладов на самый верх.
       Никто не сомневался, что Кутергин — глаза и уши руководства ПГУ в отделе "П", но новичок был любопытен просто не в меру. Один из офицеров застал его, когда тот влез в его секретные бумаги. Об инциденте рассказали Питовранову, надеясь, что тот поговорит с Андроповым и Кутергина переведут в другое подразделение. Однако ЕП отмахнулся.
       Как рассказывал мне один из офицеров отдела "П", ларчик открывался просто: "Кутергин лизал задницу ЕП просто со страстью: бесстыже льстил, восхвалял на собраниях, а старик это очень любил".
       
"Он упорно подталкивал Андропова к смещению Брежнева"
       Генерал в тот момент остро нуждался в лести. Ситуация для него была не просто обидной, а откровенно оскорбительной: Андропов при всей их внешней близости лишь использовал генерала. Несмотря на все старания Питовранова, Андропов так и не вернул его на службу в КГБ, поэтому и отдел, названный именем Питовранова, в действительности возглавлял совершенно другой человек — кадровый офицер КГБ. На долю отставного генерала осталось руководство подчиненной отделу спецрезидентурой "Фирма". Фактически он был попросту старшим среди "привлеченных лиц". Его, самого молодого генерала КГБ, человека, назначенного главой разведки страны самим Сталиным, его, создателя разведывательной организации нового типа, низвели практически до положения обыкновенного стукача.
       Конечно, Андропов придумывал для него разные лечащие самолюбие обманки вроде доплаты к окладу в Торгово-промышленной палате до уровня оклада зампреда КГБ или приглашений на обеды на даче с последующим коллективным исполнением русских народных песен. В 1979 году Андропов добился награждения ЕП орденом Ленина, но снять обиду полностью это, конечно же, не могло.
       Неутоленное тщеславие толкало ЕП в большую политику. "Юрий Владимирович,— вспоминал один из ветеранов отдела 'П',— решительностью не отличался, а ЕП упорно подталкивал его к смещению Брежнева".
       В том, что такие планы существовали, Питовранов впрямую не признавался, но время от времени ронял отдельные фразы, из которых складывался план продвижения Андропова наверх. Он отчетливо понимал, что его шеф слабо разбирается в экономике и не очень популярен в партии, и потому ЕП попытался создать правящее трио, где абсолютное лидерство принадлежало президенту Андропову, премьером бы остался Косыгин, а партию возглавил бы первый секретарь белорусского ЦК Петр Машеров.
       Проблема заключалась в том, что Андропов и Косыгин, мягко говоря, не ладили. ЕП взял отпуск в то же время, что и премьер, и выбил путевку в тот же санаторий. Там договорился с Косыгиным покататься на лодке и в отдалении от охраны премьера провел сверхосторожный зондаж. Говорил о непростом положении в руководстве, намекая на больного Брежнева, о сложностях в экономике. Как рассказывал мне ЕП, Косыгин, знавший о существовании "Фирмы", в ответ сказал: "Как вам повезло, что вы работаете с Юрием Владимировичем".
       С Машеровым Питовранов спустя полгода на отдыхе катался на коньках. Они обменялись еще менее значительными фразами, но ЕП не сомневался, что Машеров поддержит Андропова. Оставалось уговорить главное действующее лицо, которое упорно не хотело быть действующим. Генерал вспоминал:
       "Я ему как-то сказал:
       — Юрий Владимирович, вы же видите, что в стране и в партии руководителя нет.
       Он смотрит на меня выжидающе:
       — Ну и что дальше?

    И через много лет после отставки Евгений Питовранов сохранил хорошую форму. Хотя и не такую хорошую, как генеральская
  

— Нужно думать, чтобы был руководитель.
       — Вон какую ты мне задал задачу! Давай с тобой разбираться вместе. Я разговаривал с руководителем компартии Венгрии. Сказал ему, что не клеится у нас, не получается. Он говорит мне: 'Юрий Владимирович, Христом Богом вас умоляю, только не трогайте Брежнева! Мы знаем, что он пустышка, что эти плечи не соответствуют лежащему на них грузу, что он двух слов не свяжет, но не будоражьте сейчас ситуацию! Пусть он стреляет своих кабанов'.
       Это сказал ему Кадар, с которым он работал вместе в Будапеште, которого он любил, уважал, ценил. И он не отбросил его совет. То же самое сказали Юрию Владимировичу и другие руководители социалистических стран, которым он доверял".
       План Питовранова не осуществился и по другой причине. Его неформальные контакты с Косыгиным не остались незамеченными теми, кому Брежнев поручил смотреть за делами в КГБ. Косыгина вскоре достаточно грубо отправили в отставку, а Машеров погиб в странной автокатастрофе.
       Пришлось ждать момента, когда Брежнев совсем сдаст. "Фирма" собирала компромат на сына генсека Юрия Брежнева и его окружение, а также держала под контролем тех, кто имел хотя бы минимальные шансы составить конкуренцию Андропову в качестве генсека. В свою очередь, люди из ближнего круга Брежнева следили за всеми действиями Андропова настолько прочно, что связным между ним и обладавшим точными данными о состоянии Брежнева главным кремлевским врачом Евгением Чазовым стал ЕП. Как он вспоминал, важно было точно выбрать момент перехода Андропова из КГБ в ЦК КПСС, чтобы не потерять контроль над Лубянкой, но успеть стать признанным вторым лицом в партии.
       Генерал никогда не говорил мне, какую, собственно, награду он хотел получить за помощь Андропову. Скорее всего, высокий пост в КГБ, но его назначили главой Торгово-промышленной палаты. А вскоре Андропов заболел, и личная разведка осталась без куратора, покровителя, потребителя и заказчика информации.
       
"Без 'Фирмы' жизнь стала пресной"
       За суетой во время смены власти остались незамеченными тревожные симптомы. Американский друг "Фирмы" неожиданно умер. Японский оказался не у дел. И даже карьера западного дипломата, очень успешно начавшаяся в Москве с помощью Питовранова, без видимых причин пошла на спад.
       Разгадка обнаружилась довольно скоро. В КГБ получили информацию о том, что в их рядах работает агент иностранной разведки, причем в структурах, близких к Внешторгу. Единственная информация о "кроте" — что у него нетрадиционная сексуальная ориентация.
       Естественно, сразу появились подозрения, что "крот" работает в отделе "П". А дальше внешняя контрразведка, которая обеспечивала безопасность в разведывательных подразделениях, принялась просеивать всех сотрудников отдела, выявила круг подозреваемых и принялась исключать из него тех, сомнения в ком удавалось снять. В итоге удалось установить, что один из офицеров, летая в Штаты, по просьбе своей любовницы перевозил ценности и конфиденциальные документы ее мужу, выехавшему в США через Израиль. Он никоим образом не подходил под описание "крота", но это никого не смутило. "Контрабандиста, которому оставался один шаг до измены Родине", образцово-показательно вышвырнули со службы, а о его проступке и проводившемся расследовании рассказали на собрании сотрудников отдела "П".
       Развязка наступила в считанные недели — в июле 1984 года. Парторг отдела "П" Леонид Кутергин выехал в командировку на Запад и пропал. На берегу какого-то озера обнаружили его одежду, и некоторое время в Москве полагали, что он попросту утонул. Но еще через некоторое время из того же источника, что и информация о "кроте", пришли данные, что Кутергин в подробностях рассказывает о делах "Фирмы" своим основным хозяевам в ФРГ.
       Как оказалось, в 1974 году, во время работы в Австрии, ему разрешили усовершенствовать немецкий в одном из университетов. Его соседом по комнате оказался араб, подрабатывавший на западногерманскую разведку БНД. Схема вербовки оказалась предельно простой. В объятиях араба Кутергин познал все радости мужской любви, а после просмотра пленки с записью превратился в одного из самых успешных агентов БНД — Виктора. Чтобы обеспечить ему карьеру в КГБ, немцы организовали липовую вербовку Кутергиным американца.
       После этого все вдруг вспомнили, что замечали у Кутергина подозрительные признаки: женщинами он не интересовался, прическу носил почти дамскую — копну волос, как у Анжелы Дэвис, и категорически отказывался стричься как положено. Кто-то вспоминал, что ему рассказывали, что Кутергин посещал конспиративные квартиры "Фирмы" с посторонними мужчинами.
       Если все это было правдой, то совершенно непонятно, как этого не замечали на протяжении стольких лет. Я спросил об этом у ЕП. Должен признаться, до этого я считал, что "пламя в глазах" — это литературный образ, но в глазах генерала полыхал желтый огонь, и я вдруг понял, как должны были чувствовать себя те, кого он допрашивал в молодости. Потом он вдруг обмяк, прикрыл глаза рукой и сказал мне: "Тезка, вы иногда бываете таким бессердечным!" И добавил: "Я не помню решительно ничего из того, что тогда произошло". Никаких других объяснений я не дождался.
       Как и было оговорено с новыми работодателями, Кутергин отработал на них в КГБ ровно десять лет и большую часть времени был основным аналитиком отдела "П". Через его руки шла вся информация наверх, и ему вместе с БНД и подключившимся ЦРУ не составило труда вычислить всех друзей "Фирмы": кого-то из них убрали из власти или из жизни, кого-то, очевидно, поставили под контроль. Получалось, что председатель КГБ, генсек и все Политбюро получали ту информацию, которую хотели дать им зарубежные спецслужбы. Фактически Запад до некоторой степени мог манипулировать советским руководством — это был даже не провал, это была настоящая катастрофа.
       Последствия катастрофы старались скрыть, как могли. Отдел "П" расформировали, а его начальника разжаловали. Со спецрезидентом Питоврановым КГБ порвал все отношения. Правда, с должности председателя правления ТПП СССР его не сняли, прежде всего чтобы не выносить сор из избы.
       Информацию об измене Кутергина закрыли так, что о ней не знали даже многие высокопоставленные сотрудники КГБ. Его имя не упоминалось и в многочисленных статьях и книгах, клеймящих перебежчиков. Лишь однажды в 1996 году о нем упомянул в интервью Олег Калугин, да и тот все перепутал, назвав Кутергина помощником Крючкова.
       С началом перестройки у Питовранова начались новые неприятности. Его стали вызывать в комитет партийного контроля и требовать отчета об участии в репрессиях и прочих старых лубянских делах. Но, как говорится, не на того напали. Вместо требуемых покаяний он писал пространные записки о причинах репрессий, а вину за конкретные дела лихо перекладывал на бывших подчиненных.
       В начале 1988 года он ушел на пенсию, но вскоре его опыт и связи в деловых кругах оказались востребованными в Итало-советской, а потом Итало-российской торговой палате. Он лоббировал множество проектов, но все равно жаловался мне:
       "Без 'Фирмы' моя жизнь стала пресной. Из центра мировой политики я переместился на далекую периферию. Без Юрия Владимировича, без ребят из отдела 'П' жизнь потеряла былую насыщенность и полноту: не стало головоломных заданий, над которыми приходилось думать ночи напролет, откуда ни возьмись появились болезни".
В 1999 году Питовранова не стало.
       
       Генерал уже умер, но некоторые люди из разведки решили, что время выносить сор из избы еще не пришло. Один из них объявил мне, что если я не отдам им записи бесед с Питоврановым, меня посадят как американского шпиона. Если бы я не знал, что это стандартный прием, который применял к своим сотрудникам ЕП, наверное, я бы испугался. Очевидно, они по-прежнему боялись, что история Кутергина будет опубликована. А ведь изменника просмотрели не только в отделе "П", ответственность за провал с Питоврановым и его соратниками обязаны были разделить и многие высокие чины разведки, некоторые из них имели влияние на дела СВР вплоть до недавнего времени.
       Я не писал о Кутергине и "Фирме" прежде всего потому, что не был уверен, что мне рассказывали правду, и вряд ли стал бы восстанавливать его историю, если бы не звонки в редакцию из СВР. С помощью коллег-журналистов из Германии удалось получить все недостающее. К примеру, оказалось, что Кутергин, несмотря на разницу в возрасте почти в 30 лет, пережил ЕП всего на два года и похоронен под чужим именем в чужой земле.
       В СВР, видимо, после этого вздохнули свободнее и в прошлом году даже упомянули о нем в открытой печати. Правда, без фамилии, не называя должности и не уточняя масштабы нанесенного им ущерба. Разведка так и не научилась признавать свои ошибки, сколько ни призывал ее к этому товарищ Сталин.
       
*Начало см. в #14 и #15 за этот год.
       
       ПРИ СОДЕЙСТВИИ ИЗДАТЕЛЬСТВА ВАГРИУС "ВЛАСТЬ" ПРЕДСТАВЛЯЕТ СЕРИЮ ИСТОРИЧЕСКИХ МАТЕРИАЛОВ В РУБРИКЕ АРХИВ

USSR Confidential10 октября 2019
137
 0.00